Чтение онлайн

– Госпожа…

Я разлепила налитые свинцом веки.

– Госпожа Сигюн, царица просит тебя прийти к ней в покои как можно быстрее…

Я вскочила.

– Сейчас…

Ополоснуть лицо, расчесать волосы, накинуть одежду и уже на бегу совладать с застёжками – пять или семь минут, ещё столько же быстрым шагом по коридорам и лестницам, в которых, к счастью, я уже почти не путаюсь. У дверей царских покоев остановиться, несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоить бешеный стук сердца, чтобы не показалось, что я врываюсь без подобающего почтения…

Двери открыла сама Фригг. Её лицо было залито слезами. Она почти упала мне на руки, я едва успела её поддержать, обхватив за плечи.

– О, Сигюн! – она вся содрогалась от плача.

– Госпожа моя, что произошло?

Вместо ответа она потянула меня внутрь. Робея, я вошла в комнату. Высокие окна были плотно занавешены, и повсюду царил полумрак. На огромном овальном ложе, подсвеченном со всех сторон, лежал Один. Я приблизилась, вглядываясь в его лицо. Он спал, грудь мерно вздымалась во сне, глаза плотно закрыты, лишь у рта залегла скорбная складка. Я непонимающе обернулась к Фригг.

– Это Сон Одина, – почему-то шёпотом проговорила она, приблизившись ко мне. – Мой муж должен через определённые промежутки времени погружаться в этот не совсем обычный сон, чтобы жизнь его длилась вечно. В этот раз он долго его откладывал… Заключение договора с Ванахеймом, ваше с отцом прибытие, коронация Тора…

Она снова всхлипнула, прижимая к глазам насквозь промокший платок. Я осторожно взяла её за руку.

– Если всё происходящее сейчас уже случалось и прежде, если в этом нет ничего необычного, почему же ты плачешь, Госпожа?

Фригг закрыла лицо руками, почти упав на кресло возле ложа Одина.

– Тор…– наконец смогла проговорить она, с трудом справляясь с рыданиями. – Тор ослушался отца, пошёл в Ётунхейм, чтобы отомстить за нападение на Асгард, за срыв коронации. С ним были только его самые близкие друзья, ты их знаешь: Сиф, Фандрал, Огун, Вольштагг и… Локи, брата он тоже взял с собой. Они разгневали Лафея, владыку Ётунхейма, и лишь вмешательство Одина спасло их всех от верной гибели. Вчера вечером Тор очень сильно поссорился с отцом, наговорил ему резких слов, в пылу взаимных обвинений они оба наговорили друг другу лишнего… Один сильно разгневался. Он сбросил Тора в Мидгард, отобрал у него Мьёлнир и лишил силы Бога. Сигюн, он сослал Тора в мир смертных людей, сказав, чтобы там, внизу, он поучился у них смирению.

Я молчала, потрясённая. Такого поворота событий никто не мог предвидеть.

– Твой жених теперь очень далеко, Сигюн, и ты ничем не можешь ему помочь. Но Один отходчив…Ты можешь надеяться, что он передумает. Ах, Сигюн, мы теперь оказались на грани войны с Ётунхеймом, и всё из-за безрассудства Тора! Я так боюсь – Один спит, Тора нет рядом, я просто не понимаю, что нам делать! А что, если ещё и ваны, твои соотечественники, разгневаются из-за того, как мы обошлись с тобой, их посланницей? Ведь Один обещал вашим вождям, что ты станешь царицей Асгарда, а теперь, когда твой жених сослан в мир смертных… Сигюн, я прошу тебя, поговори со своим отцом, пусть он убедит Ванахейм немного подождать, пока всё здесь не уладится. Пусть скажет им, что наши намерения относительно тебя и мира с ванами остаются прежними. Ничего не изменилось, нужно лишь немного больше времени! Ах, лишь бы Один поскорее пришёл в себя!

Я, как могла, постаралась её успокоить, но она почти меня не слушала, лишь твердила своё. Я поняла, что она смертельно напугана и поэтому плохо владеет собой.

– А как долго длится Сон Одина? – спросила я, чтобы перевести разговор с военных угроз на повседневность.

– Обычно три-пять дней, максимум неделю, но, – Фригг снова всхлипнула, – он всегда готовился к нему заранее, особым образом, а в этот раз всё вышло иначе. Он впал в Сон внезапно, во время разговора с Локи. Бедный мальчик, он обо всём догадался во время похода в Ётунхейм… Одину пришлось сказать ему правду.

– Правду? – эхом повторила я, нахмурясь. – Какую правду? Догадался о чём?

Фригг вздохнула.

– Рано или поздно мы должны были рассказать ему, но Один всё оттягивал этот разговор, а сейчас… Правда сама выплыла на поверхность, и момент для этого самый неподходящий. Постой здесь минутку.

Она ушла в соседнюю комнату и через некоторое время вышла оттуда, неся в руках какой-то свёрток.

– Вот, – она вложила его мне в руки. – Держи, Сигюн. Ты всё увидишь сама. Большего тебе никто не расскажет.

Я развернула аккуратно сложенную вещицу, мягкую и почти невесомую. Это было маленькое детское одеяльце из шелковистого меха чернобурки, подбитое гагачьим пухом с прекрасной белоснежной подкладкой из атласа, очень теплое, ласкающее руки. В него хотелось зарыться лицом, в нём было столько любви и заботы…

…Шум, белый шум времени. Белый шум снега. За окнами слишком долго темно и почти постоянно тихо. За окнами звон льда и шорох метели. Молодая женщина сидит у стола и при свете свечи шьёт детское одеяльце из меха чернобурки, подбивая его гагачьим пухом. Она чувствует, как под сердцем у неё шевелится и настойчиво толкается дитя, и она поёт ему тихую тягучую песню, звуки которой тонут в окружающем мраке. У неё замерзли руки. Она встаёт, откладывает свою работу и подбрасывает в горящий камин несколько поленьев. Огонь разгорается, и яркие отблески его пляшут по стенам, ненадолго разгоняя холод и тьму. Женщина протягивает руки поближе к огню, пытаясь согреть их, потом возвращается к своему шитью. Тонкие пальцы аккуратно и плотно укладывают самый лёгкий и тёплый на свете пух слой за слоем внутрь одеяльца. Её дитя, которое совсем скоро придёт в этот негостеприимный мир, не будет мёрзнуть, как, бывает, приходится мёрзнуть ей. Она укутает его в меха, заслонит от метели, защитит от любой невзгоды. Драгоценное дитя, ещё не рождённое, но уже такое любимое, такое желанное.

Дверь бесшумно отворяется, и в комнату входит ётун. Я понимаю это потому, что он абсолютно такой, как наши недавние непрошеные гости. Его кожа отливает синим. Он очень высок, намного выше женщины. Она замечает ётуна и бросается ему навстречу, но её ласки чужды и непонятны ему. Всё же он обнимает её, но от рук ётуна исходит такой же холод, как и от всего в этом мире льда и безмолвия. Он легко, как пушинку, поднимает её и относит на постель, и укрывает мягкими меховыми одеялами тонкой и очень искусной выделки, а сам садится рядом. Женщина пытается рассказать ётуну о том, как холодно и одиноко было ей без него и как скучает она по нему в его отсутствие, и просит его приходить почаще, но он молчит.

– Лафей, – зовёт она его, – Лафей!

Он смотрит на неё, склонив голову набок, а потом начинает своими холодными пальцами гладить её живот. Ребёнок движется во чреве, ётун чувствует это движение, и на его лице отражается странное подобие улыбки. На миг его глаза вспыхивают красным светом. Я ощущаю страх, который охватывает женщину, но в то же время ясно понимаю, как она изо всех сил не хочет, чтобы ётун уходил, ведь она видит его так редко.

– Останься, – просит она тихо, почти шёпотом, – останься, не уходи…

В звуке её голоса сквозит безнадёжность, но он ложится рядом с ней, и она тонет в его негреющих объятьях и, счастливая, засыпает. Он лежит неподвижно, его красные глаза светятся в темноте. Потом, убедившись, что она крепко спит, встаёт и уходит, не забыв, однако, подбросить в камин побольше поленьев. Ей предстоит проснуться во тьме и одиночестве…

…Грохот битвы доносится даже сюда. Сквозь толстые каменные стены храма слышен скрежет и лязг, вопли и стоны, а от глухих ударов грома сотрясается пол. Женщина спряталась в углу за алтарём, прижимая к груди драгоценный свёрток – меховое одеяльце, в которое закутан её полугодовалый сын. Она дрожит от ужаса, который захлёстывает её удушливыми липкими волнами.