Чтение онлайн

— А вот так, для этой цели имеется инкубатор с постоянной температурой и влажностью, что развязало руки женщинам репти, мы смогли заниматься своими делами, любимой работой, как я, или хобби. Снесла — и свободна, семейный долг закрыт.

— А ес-сли единственный детёныш умрёт?

— Чего ему умирать, если для этого имеется другая специальная прививка? Я сама такую получила, едва вылупилась и не болела практически, — копчанка с нескрываемым превосходством посмотрела на Рахель сверху вниз, словно не была мелкой, по плечо, подобно прочим.

Рахель только рот и открыла. Сто биений Сердца Мира проживёшь — всего не узнаешь. Пожалуйста: у зажиточных копчан да шахтарей не сильнейший детёныш выживал, а любой, который изначально был один. В Горе всегда делали кладку в несколько яиц, новорожденные ели друг друга — нормальный, естественный процесс, по итогу, в течение суток оставался Игорр или Рахель. Степные репти, простые копчане или кочевники, подкладывали кладку под тлю. Выживало большинство, но разное, и тут включалась детская смертность, оставляя того же единственного малыша в возрасте до года. А богачи прививки, значит, делали, ограничивая рождаемость химически.

Было в этом что-то мерзкое и противоестественное, как и в отношениях Горына с госпожой мэром. Рахель знала, что брат презирает эту хуму, как и прочих. Иногда он даже к ней не выходил из шатра, и госпожа мэр уезжала ни с чем, точнее, с холёной Ламией песочного цвета и новым котом в клеточке — пятнистым.

— Мне удобно, — пояснял Горын. — Я думал с-сначала фармкопь захватить, но тогда шахтарей порвёт, пойдут войной и выкурят, не дадут развернутьс-ся. Затем хотел разорить и с-сжечь, а оборудование забрать и с-самому наладить выпуск кой-чего, с-сдавать по брос-совой цне, вынудить шахтарей торговать с-со мной. Тория для питания энергоустановки имею дос-статочно. И трещина ес-сть в с-старую промзону заповедная, ни одна шахтарская с-сволочь не доберётся. Но также нужны свои научники на обус-стройство, а тех пока не попадалос-сь. Поэтому поддерживаю в с-скотине иллюзию отношений, чтобы препараты по дешёвке отдавала.

— Зачем тебе препараты, торгуешь?

— Вс-сё ты хочешь знать, — ухмылялся брат.

Иногда он седлал своего злого верблюда и уезжал на целый день. Грелки полагали — проверять золотой запас. Где-то брат держал собственный схрон, полный золота, и в это Ра вполне себе верила, потому что видела такое раньше, дома, и легко могла представить, как он ложится в металл и релаксирует, ибо помнила, как приятно чешуе.

Рахели нравилось быть предоставленной самой себе. Она смотрела, как обучают новобранцев, прикармливала чужих быстрых верблюдов, чтобы когда-нибудь украсть одного, да старалась вызнать, как обойти травяные ловушки на подступах к лагерю, чтобы не угодить в какую. Другой несомненный плюс частичной свободы состоял в возможности разжиться общей пищей, супом из котла, копчёной тлятиной и сырыми яйцами, потому что угощение Горына она по-прежнему отвергала, перебиваясь, в основном, рабскими батончиками.

К концу почти всякой вечерней беседы Рахель неизменно напивалась и засыпала. Тем для обсуждения у них было две: Гора и еда. В Гору брат мечтал вернуться и всё расспрашивал, помнит ли она дорогу, вспоминал родителей и соплеменников, но как-то неискренне, что ли, больше толковал о металле в пещерах и экранирующей радиацию золотой отделке выхода. Рахель не знала его, не верила ему и подробностями не делилась.

Одного взрослого пленника Горыну хватало на несколько суток, водился в хозяйстве атамана даже холодильник на аккумуляторе, ведь хумятина хранилась хуже тли. Первое время Ра полагала, что его нарцизм и диета — последствие психотравмы. Ведь сама она в новом степном мире прекрасно ужилась, проблем с законом ни в единой копи не имела. Всё потому, что вместо нарцистов ей встретился Трехглазый Боб, добряк и книгочей, научивший уходу за мальчиком, моноязу, письму, чтению и всему, что знал.

— Ты с-серьезно думаешь, что я травмирован? — с ухмылкой спросил брат, поедая очередное барбекю, пока обе грелки обнимали его за хвост и спину, а крошка музыкант бренчал, сидя у входа, нечто меланхоличное. — Нет, глупая, я их ем, потому что могу.

— Но ты с-сам говорил о токс-сичных с-свалках… — возразила Рахель, с неловкостью поглядывая на грелок.

Вряд-ли те понимали старую речь, на которой они беседовали, но они присутствовали. Ей всё казалось, что если расковырять зерно цивилизованности в Горыне — оно проклюнется и даст ростки, как в ней самой, но брат вытер жирные, окровавленные пальцы о светлые волосы пышной грелки и достал из-под подушки флягу.

— Это как мас-скировочная с-сеть, которой мы верблюдов накрываем, когда берём караван, — отхлебнул, сказал он. — А за ней с-скрывается верховой с-свободного с-степняка. Я ем хумо потому что хочу, потому что могу, и потому что это дос-ставляет мне удовольс-ствие, напоминает детс-ство.

— Они разумны, а мы в Горе не знали! — возразила Ра. — Их можно научить нашей речи, у них с-свои научники…

Горын отмахнулся.

— Безразлично. Я выбрал жизнь Детей Ветра не потому, что другого выбора не имел, а потому что это приятный с-способ с-существования — мне нравится так жить. И нравится вкус-с их мяса. Я не с-смакую воспоминания о токсичной с-свалке, просто плюю на с-современные законы копей и шахт. Мне горько от того, что моя с-сестра их приняла.

Рахель вспомнила мальчика, и Трехглазого Боба, и других хороших хумусов, которых пусть и не часто, но встречала.

— Но как же этика сос-существования разумных рас-с?

Горын хмыкнул и хватил новый кусок мяса.

— За прошедшие годы у меня появилас-сь собс-ственная этика, — прожевав, поведал он, — где цель не в самос-совершенствовании, как у с-смешаного общес-ства вырожденцев обоих видов, а в демонс-страции власти. Для чего, по-твоему, я прыгнул в яму?

— Отомс-стить за потерянный залог? — предположила Рахель.

— Она с-сожрала моего Бальтазара. Моего. Я не хочу доказывать, что я выше, я просто выше. И я не аморален из-за нес-способности понимать ту мораль, которую ты пытаешься мне объяс-снить, я с-сознательно отвергаю её как с-слабость.

«Да ты просто Сердце Мира», — зло подумала Рахель.

— А я тебе зачем? — с досадой спросила она. — Пус-сти меня с-своей дорогой и разойдемс-ся. Я тебя знать не знала ещё пять гроз назад. У меня нет золота, откупитьс-ся, и я не помню дорогу в Гору.

— Ты единс-ственная, кто может по нас-стоящему меня оценить, — заявил тот. — Ты, как и я, вызрела не под с-солнцем. Ты, как и я, истинная дра. Ты, как и я, отвергла ус-старелые правила общины и готова к с-созданию новых. Прос-сто нахваталас-сь шелухи от вырожденцев. Но однажды прос-снешься. И тогда мы оба не дополним друг друга, а ус-силим.

«Пять яиц в его кладке было», — думала Ра, щурясь на брата. Как сказала бы механическая игрушка мальчика, прирождённые доминанты не адаптируются в системе, а пытаются её подчинить. Жила в Горыне абсолютная уверенность в собственном праве властвовать. Свободный от совести и милосердия, всё ещё свойственных цивилизованным копчанам да шахтарям обоих видов, он верил больше в собственную исключительность, чем в Змею-Праматерь и, кажется, испытывал презрение не только к людям, но ко всей Степи, каким-то образом выделяя лишь Рахель.

— С-слабы, вс-се вырожденцы…

— Они не виноваты!

— Пс-с. Я не убиваю невинных, — Горын покачал жирным пальцем и снова вытер руку о голову грелки, — а устраняю с-слабых, погрязших в с-социальных ус-словностях.

— Однажды ты рас-скаешься!

— Рас-скаяние — это признание ошибок, но я не ошибаюс-сь. Раскаяние — это признак с-слабости, а я — не жертва обс-стоятельств, я их творец. Я таков, какой ес-сть.

— Тогда когда-нибудь тебя убьёт такой же, как ты с-сам.

— Пс-с! — брат ухмыльнулся. — Я с-сам пос-строю с-свою гробницу. Но с-сперва — налеплю мавзолеев для с-своих врагов. И повс-сюду.