Чтение онлайн

Его привезли на закате. После пустого, свободного дня Степь наполнилась косыми парусами, под которыми неслись увешанные тюками верблюды. Смеясь и перекрикиваясь, Дети Ветра сгрузили награбленное в очередном набеге, в котором разорили небольшую копь с винокурней, отказавшуюся платить дань. Копчане рассчитывали на помощь и защиту шахтарей, а те не успели. Царская добыча — атаману, целый кувшин голдеров, куски поменьше — его бригадирам, остальное дербанили промеж себя бойцы. Кое-где вспыхивали и гасли драки, кто-то уже напился пьяным — ведь захватили и ходовой товар неуступчивых копчан, где-то резались в карты, торопясь проиграть друг другу свежую добычу. Рахель ходила между группками степняков, выискивая, чем бы самой разжиться, когда услышала:

— Помогите…

Она обернулась и встала как вкопанная. Из клетки с продуктами её звал совсем юный мальчик, как Адам по возрасту, может помладше и более рыхлый. Бледный домашний копчанин в дорогой качественной термухе. Пока ещё чистый, без мерзкого запаха немытого хумуса, которому и испражняться негде, он цеплялся за прутья и глядел с отчаянием.

— Помогите, добрая госпожа, — повторил он и слёзы полились из его огромных глаз, как у ребёнка. Адам уже давно не плакал, а этот плакал, насмерть перепуганный.

— Меня зовут Дима, мне семнадцать лет, меня похитили… — бормотал он. — Мои родители дадут выкуп, всё отдадут…

— А живы хоть родители? — спросила Ра и тут же пожалела, что говорит с едой, слушает речи и чувствует её запах. «Не играй с едой» — внушал когда-то старый скотский лекарь Абрра.

— Я с дядькой за вином поехал, — мальчик покивал, разбрызгивая слёзы. — А сам гидропонник. Верующие мы. Родители дома остались…

— Верующие не должны с-спиртное пить, — Рахель ухмыльнулась и бросила ему энергетический батончик.

Лакомство пацан поймал, но есть не стал, держал в руке, изливая слезами пережитый ужас.

— А мы и не себе, — сказал затем, — а на перепродажу в шахту. И тут они как налетели…

В соседней клетке лежали бесчувственные иные пленники, Ра видела, что они ранены и слышала запах их крови, этим было не помочь.

— Я подумаю, что можно с-сделать, — нехотя произнесла она и отправилась назад.

Ключ от клеток был у Горына. Без позволения атамана другие в клетку не совались, только тлятину просовывали да воду, а когда приходило время, продукт выводили по одному, говорили, мол, пора «отпустить», и в самом деле отпускали его душу к старым людским богам. В кого хумус верил — туда и отправлялся. Рахель твердо знала, что у людей есть душа, зачастую более тонкая, чем у репти. Иногда они кричали, уходя, тогда другие, оставшиеся, нервничали, даже болели от горя, и брат негодовал, что мясо горчит. Она откинула полог и зашла в шатёр.

Игорр рассматривал и щупал новую девушку: облаченную в рабский ошейник худышку с короткой стрижкой и шестыми пальцами на ногах. Та тоже плакала от ужаса, хоть он особо не обижал, просто шарпал с любопытством, как сытый мотылёк пойманную мышь.

— Тёплая, — сказал, повернувшись. — Хорошо.

Пышной грелки нигде видно не было, может, уже в костре шкварчала. Горбатая сидела, забившись в угол. Рахели стало противно, она прищурилась на брата.

— Ты с-скупой, — на старом наречии сказала вместо приветствия и презрительно подняла на затылке гриву. — Мерзок.

— С-с чего мне щедрым быть? — удивился Горын.

— Ты с-старший мужчина моего рода здес-сь, но ничего не подарил родной с-сестре, лишь одолжил подобно тому, как рабам даёшь ошейники, а музыканту инс-струмент. Ты не берешь меня за добычей, я не имею ни собс-ственного золота, ни с-скота. Отцу было бы с-стыдно от твоей с-скупости и трус-сости за мою чешую.

Грива брата поползла вверх.

— В твоём возрас-сте у отца уже была с-семья, ты же одинок. Я — твоя с-семья, и у меня нет ничего, как у пос-следней нищей. Матери было бы с-стыдно от того, каков ты.

Брат смотрел на неё с удивлением и негодованием, грива привстала, зрачки сузились в точки, но Рахель не опускала ни взгляда, ни собственной гривы. Вдруг он рассмеялся.

— Ладно, я буду щедрым. Ты хочешь золота? — он встал и новая грелка по-птичьи вскрикнула, но брат не обратил внимания. Он поднял кувшин, стоящий у стены, и высыпал на ковёр горку магнитных голдеров.

— Бери, с-сколько унес-сёшь, и не говори, что мать с-стыдилась бы меня! — великодушно сказал он и зажмурился, сам собой довольный.

— Мне не надо твоего золота, — высокомерно ответила Рахель. — У тебя ес-сть рабы — у меня нет с-своей грелки. У тебя ес-сть шатёр — у меня нет с-своего жилья. У тебя с-сотня верблюдов — я тряс-сусь на твоём, за твоей с-спиной.

— Пс-с тебя подери! — даже с каким-то уважением произнёс Горын. — Ты поразительно наглая и жадная. Что, прис-смотрела пленника?

— Да.

— И верблюда?

— Хочу твоего.

Горын расхохотался с видимым удовольствием. Это было нечто новое и ему понравилось, по крайней мере развлекало.

— Прос-си много — получишь что-нибудь. Прос-си мало — ничего не получишь, — Рахель пожала плечами.

— Выберешь из табуна с-себе с-самку пос-спокойнее, — сказал он. — С-седло я дам. И грелку эту новую забирай, дарю! И мас-ска матери тоже твоя. Не с-смей говорить, что я скуп.

— Благодарю тебя, братец, — Рахель обхватила здоровой рукой его за шею, обвила хвостом ногу, поднялась на цыпочки и потёрлась головой о его щеку, как делали в Горе, меняясь запахом.

Она впервые прикоснулась к нему, Игорр даже растерялся поначалу, но затем нагнулся и потёрся носом тоже. Они немного простояли, прижимаясь друг к другу чешуёй и языками щупая воздух.

— Я и забыл, что такое родная кровь, — задумчиво произнёс он. — Так с-странно…

— Что? — спросила Рахель, отводя за спину руку с украденным с его шеи ключом.

— Чувс-ство у меня в груди… — продолжил Горын, отстраняясь и внимательно глядя ей в глаза. — Под чешуёй. Знакомое такое…

— А что ты чувс-ствуешь? — с улыбкой спросила Рахель.

— Что ты меня наебать пытаешьс-ся!

Он вцепился ей в руку и сдавил так сильно, что в запястье что-то хрустнуло и ключ от клеток выпал на пол. Вслед за ним от подсечки упала и сама Рахель. Резкая боль вспыхнула в сломанной руке, но она была ничто по сравнению с дикой злобой, поднявшейся в сердце, и она зарычала. С визгом бросились прочь из шатра обе грелки, старая и новая. Ра перекатилась и врезала хвостом Горыну по ногам, оплела левую щиколотку, дёрнула. Брат не успел отпрыгнуть, не удержал равновесие и рухнул сверху, тяжёлый, словно дом. Рахель впилась в едва зажившую его щеку и мотнула головой. Рот наполнился кровью, как было на ринге недавно, и как было очень, очень давно, в тот день, когда Рахель появилась из яйца и потрошила остальную кладку. Брат с рёвом выгнулся и когтями вцепился ей в плечо, с хрустом прокалывая кожу — как тиски на ней сомкнулись. Рахель не сдержалась от яростного крика и разжала челюсти, но тут же снова сжала их, только ниже, на более мягкой шкуре его груди. Они рычали и катались по шатру, во все стороны летели от ударов куски ковра и вспоротые подушки, из них сыпалась набивка — сухая трава и козья шерсть. Покрытый собственной кровью, облепленный этой палой шерстью Горын был похож на пс-са из преисподней. Его грива торчала дыбом и Рахель с лютой злобой кромсала эту гриву, не чувствуя боли в сломанных руках. Изворачивалась змеёй, чтобы укусить его снова, и снова, вцепиться, провернуть с куском плоти, пока он не отпрянул прочь, поражённый её дикой злобой. Не теряя ни секунды Рахель прыгнула на него — и получила удар двумя ногами, как сама на ринге била. Она отлетела в сторону, врезалась в стену шатра, тот покосился и рухнул на них обоих, погребая под собой их взаимную ненависть. Но Горын успел навалиться весом и прижать её сломанные руки, наступил коленом на живот — и в тот же миг всё было кончено. Ра задыхалась, глядя в безумные от ярости, налитые кровью глаза со зрачками-точками.

— Дава-ай. Добей. Меня! — едва выдавила она. — Нич. Тожество. Трус-с!

И плюнула кровью в эти глаза и залитую лаково-красным морду.

Но брат смотрел как-то странно. И вдруг лизнул её, смакуя кровь, там где только что грыз, и ещё раз лизнул. И потёрся головой, глубоко вдыхая запах.

— Слезь с-с меня! — прошипела Рахель в бессильной ярости, пытаясь выкрутиться. — Мне больно!

— Мне вдвойне больно, — ответил Горын, нюхая её шею, раздвинул коленом ноги и наступил на бешено извивающийся хвост. — Также от предательс-ства.