Чтение онлайн

В подкрепление сказанного он извлек из кармана что-то вроде брошюрки. Перикур вырвал ее у него из рук, нервно пролистал. Лабурден даже не дал ему возможности задать вопрос, который вертелся у него на языке.

– Этой компании не существует! – завопил он. – Эта компания…

Он вдруг замолк. И это слово, которое, однако, вот уже два дня он обдумывал со всех сторон, вырвалось у него.

– Эта компания… – снова заговорил он, потому что заметил, что голова у него работает подобно мотору автомобиля: достаточно несколько раз крутануть рукоятку и иной раз заводится, – фиктивная! Да, фиктивная!

Он улыбался во весь рот, вполне гордый тем, что ему удалось преодолеть эту языковую трудность.

Перикур продолжал перелистывать тощий каталог.

– Но, – сказал он, – это же промышленные образцы.

– Э-э… да, – осмелился сказать Лабурден, не понимая, куда клонит президент.

– Лабурден, мы же заказывали оригинальную работу, так ведь?

– А-а! – прокричал Лабурден, который совсем забыл о вопросе, но тут вспомнил, что специально готовил на него ответ. – Верно, господин президент, действительно очень оригинальную. Видите ли, Жюль д’Эпремон, член Института, является автором как промышленных образцов, так и тех, которые, как говорится, делаются на заказ. Такой вот он – на все руки!

Тут он вспомнил, что говорит-то он о полностью вымышленном персонаже.

– Вернее, он все умел, – добавил он, понижая голос, словно речь шла о скульпторе, который умер и, таким образом, не в состоянии выполнить заказ.

Перелистывая каталог и глядя на представленные образцы, Перикур оценивал размах мошенничества: вся страна.

Будет невероятный скандал.

Не обращая внимания на Лабурдена, обеими руками подтягивавшего брюки, г-н Перикур развернулся, прошел в свой кабинет, и перед ним предстал весь масштаб его провала.

Все вокруг него: рисунки в рамочках, эскизы, проекты его памятника – вопило о его унижении.

И дело не столько в потраченных деньгах, ни даже в том, что такой человек, как он, дал себя обобрать, нет, его убивало то, что над его горем кто-то поиздевался. Деньги, репутация – это еще полбеды, с него не убудет, а в деловом мире он давно узнал, что злопамятность – плохой советчик. Но насмехаться над его горем – все равно что с презрением отнестись к гибели его сына. Как он сам когда-то вел себя так же. Этот памятник погибшим, вместо того чтобы загладить причиненное сыну зло, лишь удвоил ставку. Ожидаемое искупление превратилось в издевку.

Каталог компании «Патриотическая Память» предлагал целую гамму промышленных образцов по заманчивым ценам. Сколько таких фиктивных памятников уже продано? Сколько семей выложили деньги за эти химеры? Сколько коммун, жертв своего простодушия, дали ободрать себя как липку? То, что у кого-то хватило наглости, что у кого-то вообще возникла сама мысль ограбить стольких несчастных, было попросту невероятно.

Перикур не был настолько благородным, чтобы глубоко сочувствовать жертвам, которых, как он предполагал, было множество, и не испытывал желания прийти им на помощь. Он думал о себе, о выпавшем на его долю горе, о своем сыне, о своей собственной истории. Страдал он прежде всего оттого, что не только никогда не был отцом, но и никогда им не будет. Но, как человека самовлюбленного, еще больше задело его то, что, как ему казалось, удар был направлен против него лично: те, кто платил за серийные образцы, остались в дураках в результате всеобщего надувательства, тогда как он чувствовал себя жертвой особого вымогательства.

Это поражение сильно ранило его гордость.

Совершенно разбитый, испытывая отвращение, он сел за стол и снова открыл каталог, который он нечаянно смял. Он внимательно прочел длинное письмо, с которым мошенник обратился к мэрам городов и деревень. Ловкие, внушающие доверие, такие с виду бесспорные слова! Перикур задержался на доводе, который, вероятно, и обеспечил мошенникам успех: исключительная скидка, сама по себе очень привлекательная для скромного бюджета, что-то вроде нежданной прибыли… И даже дата, 14 июля, такая символическая…

Он поднял голову, протянул руку и справился по календарю.

Мошенники оставили клиентам мало времени на то, чтобы успеть прореагировать или попытаться узнать, с кем они имеют дело. Если заказчики, отправив заказ и задаток, получили должным образом заполненную квитанцию, то у них не было никаких оснований для беспокойства ранее 14 июля, даты окончания действия скидки. Сегодня двенадцатое. Это вопрос нескольких дней. Поскольку никаких подозрений до сих пор не возникло, мошенники, несомненно, смоются, только когда заграбастают оставшиеся авансы. Что до клиентов, то самые сообразительные или самые проницательные скоро попытаются проверить, не обманулись ли они со своей доверчивостью.

И что тогда будет?

Разразится скандал. Через день, два или три. А возможно, даже через несколько часов.

А что потом?

Газеты будут состязаться между собой в излиянии чувств, полиция будет стоять на ушах, а депутаты, оскорбленные за честь страны, завернутся в покрывало патриотической добродетели…

– Чушь, – пробормотал Перикур.

И даже если проходимцев все же отыщут и арестуют, ну, три-четыре года будет идти следствие, потом состоится суд, за это время все успокоятся.

Даже я, подумал он.

Мысль эта его не успокоила: завтра не в счет, страдает-то он сегодня.

Он закрыл каталог, разгладил его ладонью.

Жюль д’Эпремон и его подельники, когда их арестуют (если их когда-нибудь арестуют), уже не будут конкретными людьми. Они станут фактом действительности, знаменитостями, как это было с Раулем Виленом, как это происходит с Ландрю.

Отданные во власть всеобщей ярости, виновные больше не будут принадлежать своим жертвам. А он, Перикур, кого сможет он ненавидеть, когда эти бандиты станут достоянием общественности?

Хуже того, его имя окажется в центре судебного разбирательства! И если, к несчастью, он единственный, кто заказал памятник по индивидуальному проекту, не окажется ли он единственным, о ком будут говорить: глядите, вот он, тот самый, который вложил в дело сто тысяч франков и остался ни с чем! От этой мысли у него перехватило дыхание: ведь тогда он предстанет в глазах всех лохом, жалким простофилей. Он, успешный предприниматель, грозный банкир, позволил себя надуть по-крупному третьесортным мошенникам.

Он не находил слов.

Его слепило оскорбленное самолюбие.

В нем происходило что-то загадочное и бесповоротное: он хотел заполучить людей, совершивших это преступление, как редко чего-нибудь хотел в своей жизни, с таким безумным жаром. Он не знал, что он будет с ними делать, но он хотел их достать – вот и все.

Сброд. Шайка бандитов. Они уже покинули страну? Может быть, и нет.

Сможет ли он найти их раньше полиции?

Был полдень.

Он дернул за шнурок и велел позвонить зятю. Пусть приезжает.