Чтение онлайн

Маркиш мрачно молчал. Когда он заговорил вновь, то уже не возвращался к вопросу о комиссиях.

— Часто наши ошибки, — сказал он, — происходят оттого, что нам не оказывают должной помощи. Районные комитеты нуждаются в политически грамотных наставниках, способных объяснять и обосновывать решения, мало пользы в тех, которые просто передают информацию да инструкции.

Маркиш посмотрел на Рамуша, словно спрашивая: «Продолжать?» Легкая улыбка на губах Рамуша, казалось, говорила: «Продолжай, продолжай, я же знаю, куда ты клонишь».

После минутного колебания Маркиш снова заговорил. По его мнению, Важ не подходит для своей роли: навязывает решения Центрального Комитета без всякого обоснования, не умея разрешить сомнения и ответить на вопросы товарищей. Маркиш приводил пример за примером, было видно, что он заранее тщательно подобрал их и запомнил.

— Честно говоря, — заключил Маркиш, — любой товарищ из районного комитета политически более подкован, чем Важ, который руководит ими.

— Это ты так считаешь, — сухо сказал Рамуш.

— Нет, это не только мое мнение. Товарищ Витор тоже так считает.

— Товарищ Витор? — переспросил Рамуш, озадаченный, кто же это пользуется таким авторитетом, и вспомнил Витора, медленно выпускающего струйки дыма. — Что-нибудь у тебя еще?

— Да, — ответил Маркиш раздраженно.

И доложил о работе среди женщин, о движении на джутовой фабрике, о том, что было ошибкой увозить Марию, так как она очень нужна здесь.

— Движение на джутовой фабрике можно считать ликвидированным, — заключил он.

— А какие меры вы приняли, узнав об отъезде Марии? — спросил Рамуш.

— Меры? Какие меры?

Голоса гулко раздавались в доме, и старуха молча появилась в дверях, подозрительно оглядывая их.

— Хорошо, — сказал ей Маркиш и понизил голос.

Рамуш тоже старался говорить тише, отчего его речь казалась еще взволнованней. Он разъяснил возможность и необходимость продолжать работу среди женщин на джутовой фабрике, несмотря на отъезд Марии; подчеркнул, что все организации должны считать своей святой обязанностью помощь центральному аппарату.

— Эгоизм в секторах, местничество — это те серьезные недостатки, с которыми мы боремся. Некоторые товарищи забывают, что они члены единой партии, а не местечковых организаций.

Проговорили допоздна. Потом легли, накрылись одним одеялом. Рамуш тотчас уснул, а Маркиш еще долго лежал с открытыми глазами.

Рано утром, еще до рассвета, Маркиш собрался уходить. Рамуш брился и был в хорошем настроении.

— Ну, старина, — сказал он, улыбаясь и положив руку на плечо Маркишу, — мы еще вернемся к нашему разговору.

— Да, вернемся… — ответил Маркиш, бледный от бессонной ночи.

Рамуш провел утро в доме Маркиша за бумагами. Около двенадцати за ним зашел Афонсу, чтобы познакомить его с Марией.

Поезд шел медленно, подолгу стоял на каждой станции. Это был товарный состав с единственным пассажирским вагоном. В купе, слабо освещенном тусклой лампочкой, их было трое. Какой-то старик, положив на мешок руки, дремал, его голова на худой шее качалась от вагонной тряски. Мария и Рамуш сидели друг против друга.

Прислонившись к деревянной стенке, Мария разглядывает красивое лицо Рамуша и вспоминает события этого особенного дня. Она видит отчаяние Афонсу, когда он остался там, позади, одинокий на пустынной дороге. Видит Рамуша с чемоданом и портфелем в руках, как он решительно и ловко вскакивает в автобус. Как они выходят на полдороге, сидят в сосняке и едят бутерброды, которые где-то купил Рамуш. Видит каждый поворот дороги, их долгий путь до маленькой станции. Из всех воспоминаний одно она пытается прогнать: лицо старого отца, молча покусывающего кончик седого уса. (Странно, отец, который плакал по любому поводу и без повода, не плакал в момент прощания.)

О, какой беспомощной и одинокой, ужасно беспомощной и одинокой, она себя чувствовала в первые часы путешествия! Автобус ей казался ненавистным и душным, а место, где они вышли, мрачным и враждебным. Сколько раз за эти часы она спрашивала себя, как могла решиться на этот шаг и не было ли согласие на конспиративную работу непоправимой ошибкой. Сколько раз она, забыв про все, спрашивала себя, кто этот высокий смуглый человек, который распоряжается сейчас ее судьбой.

Рамуш говорил и смеялся, подбадривая ее, шутил по поводу бутербродов, рассказывал смешные истории. Мария понемногу успокоилась и смогла улыбнуться. Они вышли из сосновой рощи. Чтобы выбраться на дорогу, нужно было перепрыгнуть глубокую канаву.

— Перепрыгнешь? — спросил Рамуш.

Мария колебалась. Тогда Рамуш прыгнул первый с чемоданом и портфелем в руках. Он поставил чемодан на землю и, раскрыв руки, крикнул:

— Прыгай!

Она неловко прыгнула, он мгновенно схватил ее, она почувствовала его крепкое тело, покраснела, опустила пушистые ресницы и отодвинулась.

В вагоне Мария чувствовала, что ей будет жаль расстаться с товарищем через несколько часов. Она уже так привыкла к его присутствию, его манерам. Почему она должна работать не с ним?

После горьких утренних прощаний это новое расставание будет дня нее тоже болезненным. Рамуш сказал ей, что только проводит ее, а работать она будет с другим товарищем.

— И я никогда больше тебя не увижу? — спросила Мария. Рамуш рассмеялся в ответ и сказал, что они увидятся еще много раз. Мария, немного смутившись, стала вызывать в памяти образ Афонсу. Но Афонсу, меланхоличный, всегда почтительный, ребячливый, с вечно спадающей на лоб прядью волос, казался ей сейчас очень далеким. Его заслонил человек, сидящий напротив. Смуглый, сильный, веселый. Каким будет другой? Вдруг это Важ? В нее закрался страх при мысли, что ей случится работать с таким сухим человеком, как он.

Старичок в углу купе хрипло закашлял.

— Хочешь спать? — спросил Рамуш.

— Да…

— Садись сюда, — сказал Рамуш, указывая место рядом с собой. — Прислонись к плечу и поспи.

Мария послушалась, прикорнула рядом на скамье, спиной к нему и накрыла ноги жакетом. Старик снова закашлял. Поезд остановился и долго стоял, издалека доносилось шипение паровоза, спускающего пары. Потом поезд начал набирать ход. Уставшая от событий дня, вагонной тряски, Мария впала в забытье, ни о чем не думала и не вспоминала. На глухом полустанке старик вышел. Они остались вдвоем, полумрак купе убаюкивал ее. Сколько раз в полудреме она устраивалась поудобнее, прижимаясь теснее к Рамушу! Он положил подбородок на ее голову, и она не воспротивилась.