Чтение онлайн

Три дня прошли в полной безмятежности и предвкушении. Хелье ждал вестей от Марии. Совету ее — пойти к Ипполиту, чтобы тот помог ему устроиться в Косую Сотню — он не последовал. И так сойдет. Ему совершенно не хотелось встречаться с Александром. Или даже с отцом Александра. Хотелось думать только о приятном.

На четвертый день Хелье, гуляя по Киеву с Диром, который жаловался ему на судьбу, почувствовал неясное беспокойство.

Яван тем временем бегал во все концы, лихорадочно ища покупателя, но никто не хотел покупать дом Авраама даже за бесценок. К вечеру четвертого дня три печенега постучались вежливо у дверей, спросили хозяина, и долго беседовали с ним в занималовке. После их ухода Яван вышел в столовую, где Хелье и Дир ужинали, а Годрик прислуживал, залпом выпил кубок вина, и опустился на лавицу, грохнув свердом. Вид у него был мрачный.

— Случилось что? — спросил Дир.

— Печенеги приходили с предложением.

— Что за предложение?

— Хотят хорлов терем здесь сделать, — не стесняясь сообщил Яван.

— Совсем обнаглели, — заметил Дир. — Предлагают человеку превратить отцовский дом в вертеп. Никакой совести нет.

— Вертеп или нет, не важно, — сказал Яван устало. — Мне все равно, просто не хочется, чтобы этим занимались печенеги.

— Ты им отказал?

— Я сказал, что подумаю.

— Вот и плохо. Надо было отказать, — наставительно заявил Дир.

Яван снова наполнил кубок.

К концу недели настроение Хелье испортилось окончательно. А на восьмой день он уже твердо знал, что никаких вестей от Марии не будет.

Не вышел я, стало быть, происхождением, думал он с горечью. Недостаточно знатен я для нее. А она, стало быть, разборчива. Посему недоступна. Послужи, Хелье, послужи. Дам тебе знать. Лет через пятнадцать-двадцать.

Два дня Хелье провел в отведенной ему комнате, выходя только по нужде. Дир, видя, что друг его не в себе и желает провести некоторое время в одиночестве, не растерялся и переключился на посещение всех хорловых теремов Киева подряд. Яван больше не выходил из дома. Сидя в занималовке, он перебирал какие-то дощечки и бумаги, что-то подсчитывал, иногда посылая Годрика с поручениями в разные концы Киева за подельную плату.

В раздумьях своих Хелье решил, что Дир прав, и все женщины хорлы, вне зависимости о происхождении. И вспомнил об аумлете, который некогда подарил он Матильде. Семейная реликвия — амулет следовало забрать. Зайти к Матильде, но не одному, а в сопровождении Дира, и забрать амулет. Сверд и полумесяц. Хоть бы и при греке. А если при греке, так еще и лучше.

Приближалась Снепелица.

Ближе к вечеру к детинцу стали сходиться парами и группами знатные приглашенные. Снепелица была одним из немногих оставшихся от недавних языческих времен, разрешенным и одобренным, если не церковью, то князем, племенным праздником. Справляли ее в Киеве пышно, с размахом. Владимир любил этот праздник, связывая с ним, возможно, какие-то воспоминания о юности.

В детинце горели костры. Под открытым небом стояли столы с угощениями. Играли гусляры.

В одном из подвалов княжеского терема Добрыня распекал двух молокососов, один из которых приходился ему родственником. Их поймали в тереме, на подходе к княжеским палатам. Шли они по раздельности, но участвовали сообща. Одного поймал сам Добрыня, другого кто-то из охраны. Имелись у них с собою домашние ножи, применяемые обычно для поперечной резки репчатого лука. Сначала один, и затем сразу другой, признались, что целью их было устранение Владимира, Бориса, и Ярослава.

— Чем же эти трое так вам насолили? — спросил Добрыня, мрачно глядя на связанных, сидящих на полу подростков.

— Сами они — ничем, — ответил родственник. — Они всего лишь орудие подлой греческой власти. Народ не хочет больше греков. Хочет вернуться к вере предков и готов за нее умереть. Хочет возвращения славных времен.

Молокосос родился через пятнадцать лет после крещения Руси и о прошлом имел представления самые романтические, что свойственно почти всем недалеким людям, склонным идеализировать невинную радужность или зловещую мрачность никогда не виденного. Добрыня вздохнул.

— Так, стало быть, это народ вам двоим и поручил заняться этим делом, как самым ловким его, народа, представителям. Да?

Молокососы вызывающе молчали.

— И что же это за времена такие были, по-твоему? — полюбопытствовал Добрыня.

— Жили все по справедливости, друг друга не обижали, — объяснил друг родственника запальчиво.

Добрыня много повидал на своем веку, но такого положения грунок — когда все живут по справедливости — не видел нигде и никогда.

— По справедливости — это как же? — спросил он, заинтригованный.

— Без обмана.

Добрыня усмехнулся. Он-то думал — действительно что-то интересное. А тут — без обмана.

— Без обмана — это хорошо, — протянул он. — Кто ж тебе такое рассказал?

— Не скажу, — заупрямился друг родственника.

— А если, стало быть, убить Владимира… и кого еще?… Бориса и Ярослава, то опять все будут жить без обмана?

— Да. По справедливости.

— А по отношению, например, к Ярославу это как — справедливо, если вы его убьете?

— Да. Он заслужил. Иначе он будет править вместе с Борисом, когда Владимир умрет.

— Ну, я понял вас. Вы не любите, когда обманывают.

— Кто ж любит!

— И хотите справедливости.

— Кто ж не хочет!

— Справедливость, — объявил Добрыня, — состоит в том, что Ярослав — посадник князя в Новгороде, и проживает именно там.

— Что за хвойня! — возмутился родственник. — Старший сын князя — у астеров! Ты нас что, совсем дураками считаешь?

— Да.

— Что — да?

— Считаю. Правит он астерами, и это справедливо. А Новгород — он ох как далеко. Три дня едешь, а все не доедешь. И за четыре дня тоже не доедешь. Ужас, как далеко, — сообщил Добрыня доверительно. — А также справедливость состоит в том, что мать твоя — злая больно баба. Давно я ее не навещал, но, судя по всему, не изменилась.

— Ты мою мать не трожь! — вскипел родственник. — За оскорбление матери…

Добрыня дал ему по уху. Не очень сильно.

— Щенок безмозглый, — сказал он. — Также справедливость состоит в том, что слова «вера» до Крещения на Руси не было.

— Вранье, — отозвался друг родственника. — Подлое вранье.

Добрыня и ему дал по уху.

— Не знаю, кто вам это все рассказал, — добавил он. — Сами вы это не придумали, поскольку своего ума у вас покамест нет, судя по количеству прыщей на рожах. А только ежели прямиком, так соврал он вам. Никогда такого не было, чтоб все по справедливости жили. По справедливости живут только те, кто это заслужил. Поняли, щенки? Я старый человек, я до Крещения был в стольких битвах, сколько вы, молокососы, дней на свете прожили. И я обманывал, и меня обманывали. Всё время. А греки тут не при чем. Греки разные бывают. Поняли? Вижу, что поняли плохо. Что ж, для закрепления понимания придется применить к вам учение телесное. Хоть и положено вас за измену порешить к свиньям, я, справедливость свою без обману творя, по-иному поступлю. Путша!

Вошел Путша — жилистый, лысый, средних лет молодец с ничего не выражающим лицом. Добрыня отвел его в угол и тихо сказал следующее:

— Тот, который пониже ростом. Спустишь с него порты, разложишь, всыплешь ему пять розог моченых, чтобы он почувствовал. Потом разложишь второго, дашь розгу в руки первому, и пусть он ему вделает все двадцать. Если не будет усердствовать, добавь ему за нерадивость сколько захочешь. А когда второй свое получит, первого обратно на пол, и чтобы второй отрок, не щадя сил своих молодых, досыпал недостающие пятнадцать. Понятно?