Чтение онлайн

— Да, — подтвердил Путша.

Приоткрыв дверь, он дал кому-то знак. Возникло ведро с пучком свежих розог. Добрыня вышел. Порки его не интересовали. Он не был по натуре своей жесток.

Выйдя из терема, Добрыня некоторое время смотрел на празднество, оценивая пестро разодетую толпу. Особенно ему нравились очень молодые женщины в италийского стиля нарядах. Лето еще не наступило, и наряды были не по сезону. Очень легко одетые, почти девочки эти, в туниках и сандалиях, держались близко к кострам, перебрасываясь нарочито циничными замечаниями, стреляя глазами, и заставляя мужчин постарше тяжело вздыхать. Особенно горестно вздыхали женатые.

Сняв со стены горящий ховрег, Добрыня обошел терем, отодвинул стражника от калитки, и вступил в огороженный отсек детинца. Здесь устроены были землянки-темницы, а посреди отсека торчали четыре столба для телесных наказаний на открытом воздухе. Подойдя к первой землянке, Добрыня присел на корточки рядом с тяжелой дубовой створкой и два раза стукнул в нее кулаком.

— Э? — подали голос из темницы.

— Сидишь? — спросил Добрыня.

— Сижу.

— Давно сидишь?

— Да уж, пожалуй, лет пять будет, кормилец.

— Не подходишь, — резюмировал Добрыня и переместился к следующей землянке. На первый стук не ответили. На второй звонкий тенорок сказал:

— Да?

— Сидишь?

— Нет, пляшу, хорла. Чего надо?

Добрыня перешел к следующей.

— Сидишь?

— Сижу.

— Давно?

— Дня четыре уже. Последний раз на свет выводили позавчера. На час всего. Кровопийцы.

— За что сидишь?

— Говорят, что я коня украл.

— Нашли коня?

— Откуда мне знать.

— А истцы что же говорят?

— Говорят, что украл я.

— А это не так?

— Не так.

— А лет тебе сколько?

— Двадцать девять.

— Чем занимаешься помимо конокрадства?

— Укроп ращу.

Добрыня очень любил укроп. Отодвинув засовы, он поднял диагонально к земле висящую дверь.

— А ну, выйди. Бочонок отхожий с собой не бери.

Молодец вылез наружу. Выглядел он хлипко. Добрыня, светя ховрегом, осмотрел подозреваемого в краже. Сойдет.

— Не будешь больше коней красть?

— Да не крал я.

— Хорошо. Да только обвинили-то тебя. А сам конокрад исчез, да?

— Да.

— Зовут тебя как?

— Еловит.

— Ну и сидеть бы тебе, Еловит, пока истцам платить за содержание не надоест. А платить они могут долгие годы. Потому очень обидно за коня. Но я предлагаю тебе выйти отсюда сейчас. Для этого тебе надлежит сделать все, как я говорю. Согласен?

— А что нужно делать?

— Согласен, я спрашиваю?

— А что…

Добрыня взял подозреваемого за ухо и крутанул. Малый взвизгнул.

— Согласен?

— Согласен.

— Пойдешь в Сестрин Конец. Пятый дом от начала, с палисадником. Спросишь тетку Медину. Мы с нею в родстве. Сын ее в переделку попал. Скажешь — от Добрыни. Она впустит. Понял?

Подозреваемый покивал.

— Попросишь, чтобы она тебя накормила, в бане попарила, на кровать положила. Скажешь, так Добрыня велел. Понял?

— Понял.

— И будешь с нею жить, как с женой. Скажешь — по велению Добрыни.

— Это как же?

— Так же. Ей муж нужен, без мужа она стервенеет и начинает ерепениться противовластно. А ежели не согласен, так ведь вот она, темница, сиди себе дальше. Да и не такая уж это трудная служба, быть тетки Медины мужем. Тетка не красавица, конечно, но и уродиной не назовешь, ежели не среди бела дня. Можешь действительно на ней жениться, ежели вздумаешь. Она не богата, муж в походе пал. А только условие — вздумаешь бежать, так я тебя на дне морском и на горе самой высокой найду и в кипятке сварю. Понял?

Малый молчал.

— Я спрашиваю, понял?

— Да, только вот, кормилец…

— Что?

— Ратник я был с измальства и до самого недавнего времени.

— И что же?

— Нет у меня привычки с женщиной жить. С мужчиной есть. А с женщиной ни разу.

Добрыня поразмыслил.

— Ничего, — пообещал он. — Привыкнешь. Оно поначалу странно покажется, а потом понравится. А мужеложство есть грех великий.

— Это по греческой вере только.

— И ты туда же! — удивился Добрыня. — А еще ратник бывший!

— Мало от этих греков нам на Руси хвоеволия, мало. Греки хитрые, женоподобные, ратное дело не ведают, токмо с бабами путаются, потому сами как бабы.

В этом что-то есть, подумал Добрыня. Запутали, заманили тогда Владимира греки. Жена его греческая никогда меня не жаловала. С мужчиной не ложись, ложись только с бабой. А ежели в походе? Где ж походе бабу возьмешь? Не с собой же таскать. А сами-то иудеи в Библии этой греческой что же? Вон, к примеру, конунг Давид. Полжизни в походах, ужасно неуживчивый, драчливый тип. Что ж он в походе хвоеволия себе никакого не имел? Трудно поверить. Хотя, конечно, там, в Палестине ихней, земли было меньше, чем у нас, и поселения стояли гуще. Как поход, так каждый день новое поселение встречается, а там и бабы. Да и хувудваги, небось, получше наших были. Молодцы не так устают. Но тогда получается, что как только с бабой познакомился в поселении, так сразу к ней в постель. Ни поговорить, ни отобедать, ни рассказать ей о подвигах ратных. А то ведь, может, они всех баб в походах насиловали. Совсем тогда никуда не годится. Безобразие. Впрочем, народу тогда в мире было значительно меньше. Войска были смешные — человек двадцать соберется, и уже войско — и ведь целые страны покоряли с таким составом! Интересно было, наверное. Но к нашим делам применять — уж очень стараться надо. С нашими расстояниями, в походе — три недели идти можно, а все по пути ни одного поселения. Ежели без хвоеволия, так ведь драки в войске будут, разброд полнейший, думать молодцы начнут обо всяком. Надумаются, измаются, а тут как раз неприятель. Нет, греки и сами себя женоподобием изводят, и других извести хотят. Адонисы хвоевы. Чтобы вообще походов не было, а власть вся чтобы принадлежала не храбрым да сильным, но хитрым и пронырливым. Вот и племянничек мой, великий князь, так хитрить насобачился за тридцать лет, что любо-дорого! Иной раз говорит — так только запутывает, не поймешь, к чему клонит. Вот сыновья и своеволят, вот и разбаловались. А еще ведь есть мальчишки, новобранцы небитые — а какого им, ежели стрелой в бок или в ногу, а то и свердом — а кровь у них дурная, да и взбесится? Четверть новобранцев погибает от этой самой дурной первой раны. Что ж им, так и помирать, ни разу не испытав хвоеволия? Свинство. К чему это я… Ах, да… Вот и этот был таким сопляком. Первую рану выдюжил, а там сколько тебя не коли да не протыкай, ежели в сердце или в башку или в печенку не шарахнет, так все одно — месяц-другой поваляешься на травке-муравке и снова к битве бранной готов. Проливал молодец кровь свою, хорошей оказавшуюся, а как вышел во вневойсковые веси, так конокрадством занялся, поскольку к бабам не приучен… Да… Глупо как-то…

— Иди и исполняй, что сказано, — велел Добрыня Еловиту. — И рассуждай поменьше.

— Чего ж тетка с холопом шашни завести не может, — мрачно сказал Еловит.

— Нет у ней холопьев. Средства незавидные потому. Иди, иди, не рассуждай… да…

Сделав таким образом сразу два дела — устроив тетку Мезину и предупредив регицид, Добрыня вернулся к празднующим.

Внимание его привлекла симпатичная пухлая девица лет четырнадцати, одетая пасторально под южно-франкскую пастушку, босая, в коротком платье, с подвернутыми до колен портами, обнажающими красивого рисунка икры. В движениях ее было что-то нелепо-нервное, мальчишеское. Ростом невелика, и встань она перед Добрыней, голова ее едва бы достала ему до пупа. Что ж, он заслужил. Трудный день. День кончался, как любой другой день за последние тридцать пять лет — властью Владимира. А это означало, что дело свое Добрыня знает хорошо.

Он кивнул двум охранникам, и они незаметно, притворяясь гостями, приблизились к нему.

— У второго костра справа, — сказал Добрыня. — Посикуху видите? Через четверть часа приведите ее в мои покои.

Он удалился — огромный, степенный, придерживая левой рукой боевой сверд — в терем.

Выгнав из покоев слугу, он неспешно отцепил сверд, снял сленгкаппу, и, сев на кровать, стащил высокие сапоги. Гребнем из диковинного материала — слоновой кости — он расчесал длинные седые свои волосы, эффектно обрамляющие мужественное лицо.

Дверь в покои распахнули пинком. Добрыня поднял голову. Перед ним стоял Владимир.

— Да, князь?

— Мне сказали, что твои люди собрались было доставить тебе сюда одну особу немногих лет.

— Да, — удивился Добрыня. — И что же?

Он спокойно смотрел на князя. Какое-то важное дело, понял он. Что ж. Не впервой отказывать себе в хвоеволии. Служба — прежде всего.

— Говорят, франки придумали интересный способ казни, — сообщил Владимир. — Берется обыкновенное мельничное колесо. Кладется на бок. К нему привязывают казнимого — руки и ноги в разные стороны. Крепкий парень берет в руки дубину потяжелее и неспешно ломает казнимому каждую конечность в двух местах. Потом берут другое колесо, уже поменьше, отвязывают казнимого и снова привязывают, к малому колесу, по окружности, спиной, так что ноги и руки у него сходятся вместе. И оставляют в таком виде умирать. Смерть наступает не сразу, но через несколько часов. На Руси всякое есть, а такого еще не пробовали. Возможно следует попробовать. Ты мужик крепкий, умирать целый день, небось, будешь.