Чтение онлайн

— Не унывай, — сказал Хелье.

Годрик пробовал водить по струнам, придавливая некоторые из них пальцами. Получалось плохо, но неожиданно три звука подряд совпали с тремя нотами известной ему с детства песни. Годрик не замедлил повторить комбинацию. Напевая себе под нос, он попытался подобрать остальную мелодию, но не сумел.

Остаток дня прошел без приключений. Ладья, выбранная опытным Яваном, быстро продвигалась на юго-восток, прошла изгиб и повернула, следуя направлению Днепра, на юг. К утру предполагалось доехать до следующего поворота, где Днепр, следуя капризам своим и ландшафта, круто поворачивает на юго-запад.

В середине ночи к Хелье, сидевшему у руля, присоединился Яван, поправив в очередной раз парус. Остальные спали.

— Что это все-таки за люди, у которых мы были давеча? — спросил Хелье.

— Неустроенные люди, — ответил Яван.

— Это понятно. А все-таки?

Яван закутался в корзно, поерзал, повертел головой, и сказал:

— Лет пятнадцать назад Самуил, правитель болгар, сшибся с Базилем Вторым. У Базиля войско, ты наверное слышал, воспитывается сызмальства. Не успел родиться, тебя уже на учения посылают. Женятся люди, конечно, и детей заводят, но семью видят раз в год. И жены привычны, и дети послушны. Относительно, конечно. Тоскливо бывает.

Яван замолчал, будто вспоминая что-то, к делу не относящееся.

— Ну?

— А у Самуила войско — все больше сопляки да женатые всякие подмастерья. В общем, врезал им Базиль. Так врезал, что земля задрожала. И решил Базиль не отпускать побежденных с миром, чтобы потом опять с ними не воевать, но и у себя не оставлять, чтоб не тратить средства попусту. В общем, выколол он им всем глаза.

— Хорла еть… — пробормотал Хелье. — Листья шуршащие…

— Но не всем. Каждому сотому велел он выколоть только один глаз, чтобы этот сотый в качестве поводыря вел всю сотню обратно к Самуилу.

Хелье представил себя на месте такого сотого и похолодел.

— Привели. Самуил тут же и помер, возможно от досады, но, говорят, от горя и тоски. А ослепленные остались неприкаянные. Не все жены хотят содержать мужей-слепцов, в работу они не годны — что делать? Тогда некоторые одноглазые стали ходить по домам и по селениям, собирать тех, кто согласен был уйти в глушь и жить отдельно от мира. Из всех тысяч собрали человек сорок. И пошли себе. И уж не знаю, где и как, но еще человек двадцать к ним присоединилось из того самого греческого войска, что их давеча косило — калеки, у кого руки нет, у кого ноги. Базиль платит только вдовам, а женам калек и самим калекам не очень. Потому калеке, потерявшему во славу Базиля конечность, объясняется, что славный его час был там, на поле брани, а нынче он вроде бы лишний, и нечего мешать другим жить и видом своим смущать новобранцев, собирающихся в новое войско для новой славы. И подружились слепые болгары с увечными греками. Пришли куда-то, сами не знают, куда. Кое-как какие-то хибарки себе соорудили. У кого-то даже жены с ними прибыли, но по большей части все были одинокие. А властители со всех сторон знали о поселении, но не трогали его, решив, что так лучше. Мол, отделились, обособились, и леший с ними. Пусть живут. А дома ставили разрозненно, чтобы печенеги не решили, что там и вправду поселение, и не повадились бы грабить. Хотя глупо это, поскольку грабить нечего.

Яван замолчал и прищурился на луну. Ладью качнуло. Он встал и поправил парус. Вернувшись к Хелье, он добавил:

— Земледелием бывшим воякам заниматься не с руки. Слепые, увечные, да и плуг никогда в руках не держали, подмастерья хвоевы. По большому счету, кроме как на поле брани дубинами да свердами махать, они вообще ничего не умеют. Так и живут, кормясь кто чем может. У некоторых дети почти взрослые, на которых отец мой рассчитывал, мол, будут ему благодарны, а только еще год, два, и сбегут дети в места, где веселее. Отец мой и еще несколько купцов население подкармливают, по очереди. А Цветана, конечно же, ведьма страшнейшая, но полгода меня кормила, поила, одевала и спать укладывала, пока отец мотался по городам да весям — какое-то у него было очень срочное и запутанное межеское дело.

Хелье подумал, что Яван чего-то недоговаривает. Что-то было у Явана в прошлом, какая-то тайна. Не ведут себя так купеческие сыновья, не кидаются в сомнительные предприятия ради двухнедельной дружбы.

Воздух потеплел сразу после восхода, а к полудню стало жарко. Чувствовалась близость юга.

Темница, в которой содержался Болеслав, не была темницей в полном смысле этого слова. Каменный прямоугольный дом соорудили много лет назад из остатков каких-то забытых древних военных укреплений, переложив их тут и там планками и повесив двери и засовы. Подвал отсутствовал. Заключенные содержались в двенадцати отсеках, по одному на каждого. В каждом отсеке имелось одно окно, настолько узкое, что в решетках отсеки не нуждались. Все двенадцать дверей выходили в проход, в конце которого располагалась еще одна дверь, ведущая в свободу и независимость. По местному уставу, в проходе всегда находился один охранник. Остальные охранники слонялись вокруг темницы. До Вышгорода тридцать аржей, а до ближайшего поселения, откуда большинство охранников было родом, четыре. Раз в день из поселения прибывал на громыхающей телеге пекарь, поставляющий охране и заключенным провиант. Отдыхала и жила охрана, сменявшаяся раз в две недели, в деревянной хибарке неподалеку.

Люди Добрыни доставили Болеслава в каменный этот сарай неделю назад, на «временное пребывание, вплоть до дальнейших указов и пожеланий», обойдясь с ним подчеркнуто вежливо, и только один раз ткнув поммелем в спину, чтобы не останавливался, а шел, куда ведут, а предаваться размышлениям можно и на ходу.

Всю неделю Болеслав думал. Было о чем.

Сперва он рассчитывал, что как только Владимир и Добрыня рассортируют дела, связанные с разгромом вышгородской скоморошной оппозиции, князь вызовет его к себе. Предстояло длительное объяснение, с вероятным компромиссом в конце. Болеслав надеялся все оправдать действительной своей искренней любовью. Владимир сам любил когда-то и должен был его понять. Болеслав заключит мир с Хайнрихом Вторым, не будет больше воевать, остаток жизни посвятит благосостоянию и счастью Предславы и Полонии. Он виноват, кругом виноват, но он любит Предславу.

Прошел день, и другой, а от Владимира не было никаких вестей. Сомнения посещали Болеслава и ранее, теперь же они переросли в уверенность — Владимир воспринял и мятеж, и Болеслава в мятеже участие, серьезно, и намерен его, Болеслава, наказать.

Наказать?!

Болеслав требовал от Рима, чтобы его признали королем. Рим, в почти полном подчинении у Хайнриха, отказывал, но все менее уверенно. Болеслав, на равных воюющий с самым могущественным на данный момент монархом Европы, был властитель значительный, и как смеет Владимир, византийский вассал, потомок диких варангов и не менее диких восточных славян, давать ему, Болеславу, уроки, как мальчишке! (В роду у Болеслава было не меньше варангов и восточных славян, чем у Владимира, но дело не в этом). Кроме того Болеслав, хоть и прибыл на Русь инкогнито, тем не менее является послом своей державы, представителем — прибыл без войска, следовательно, неприкосновенен! Владимир допустил дипломатический просчет, и теперь в Европе поднимется буча возмущения. А то, знаешь ли, кто угодно начнет хватать князей и бросать их в темницу — будет разброд! И Хайнрих, и Базиль просто обязаны заявить протест Владимиру!

А Предславу заперли, небось, в светелке. И я, старый воин, исполин, герой, не смог ее защитить! Из-под носа выкрали.

Все-таки, подумал он благородно, это значит, что Предслава в безопасности. Если бы Владимир ею не дорожил, ее бы не выкрадывали, а схватили бы вместе со всеми.

На четвертый день, когда возмущение прошло окончательно, Болеславу показалось, что о нем могут просто забыть. Все. Эх! Лучше бы Святополка посадили, а меня отпустили, подумал он.

Еще подумалось, что его попытаются освободить. Кто? Неустрашимые, которым он нужен, да Святополк, который не зря же разгуливает теперь свободно, да хоть бы и польские воеводы, которые должны ведь рано или поздно спохватиться, что главный отсутствует!

Впрочем, касательно поляков, подумал он, все вовсе не так радужно, как хотелось бы думать. В Полонии меня больше боятся, чем любят. И не поспешат на выручку, какое там. Куда там. Неустрашимые же не так сильны и деятельны, какими хотят казаться. Если бы желали и могли править Европой — давно бы правили. А Святополк слишком недавно вышел из темницы, чтобы прямо сейчас рискнуть снова в нее попасть.

На пятый день, из-за бездействия, а пуще из-за скудной и скверной еды и малого количества солнечного света, Болеслава посетила апатия. Весь день провел он, слоняясь из угла в угол, размышляя вяло, и вяло же раздражаясь, а вечером его, как и всех заключенных, заставили вынести и опорожнить в ста шагах от острога помойно-сральный бочонок, и унижение это ввергло его в неописуемое уныние.

На шестой день стражники, развлекаясь, пустили к нему в отсек бабку по имени Крольчиха, старуху злую и не в своем уме, которая показывала на него костлявым грязным пальцем и кричала, «Смирись! Попил кровушки, змей, хватит, смирись!» Четыре часа продолжалась эта пытка. Стражники, следившие за происходящим сквозь узкое окно по очереди, заходились смехом. Бабку привели и запустили Болеславу в отсек и на следующий день. И на восьмой день заключения — тоже.

На восьмой день бабка повернулась к узкому окну арселем, уставила на Болеслава палец, и закричала «Смирись, паршивец!», а затем добавила тихо,