Дочь майора Никитича
Шрифт:
Светленькая, меленькая, сероглазая мышка была заметно меньше богатыря Соколовских.
И ни у кого из задержанных не было ни малейших сведений о том, чья она.
– Ну, детям все равно надо бы после такого сдать кровь и мочу, – улыбнулась врач. – Но в целом, – ее голос задрожал, в уголках глаз выступили слезы, – вам сказочно повезло!
Марийка всхлипнула, улыбнулась и… уткнулась носом в макушки младенцев, довольно сопящих у нее на руках. Всех трех.
.
– Отдел по борьбе с организованной преступностью, всем оставаться на своих местах!
Никому не нужная люлька отлетела в сторону, толстая женщина в дорогом плаще и не пыталась убежать. Тонко взвизгнула густо накрашенная дама, пытавшаяся ребенка купить. Что-то попытался сказать, но не успел, крепкий мужчина.
Все улеглись лицом в пол.
– Вы имеете право… – начал зачитывать майор, цепким взглядом контролируя работу бойцов.
.
Захваченных преступников доставили в отделение. Следователям и прокурорам предстояла большая работа. Сеть детоторговцев схватили не всю, но, кажется, обезглавили.
Та самая толстая дама равнодушно смотрела на фотографии детей…
– Ну в детдом бы их сдали. Что им там лучше было бы? – устало, но с вызовом в голосе отвечала следователям она. – Вы там были? В детдоме? – скривилась она. – А я была!
Как выяснилось, когда-то эта дама работала заведующей в одном из региональных интернатов. До того, как их расформировали. И она, как никто, знала, сколько готовы страждущие заплатить за здорового, а в идеале маленького ребенка.
Сначала она скупала ненужных детей у бедных, никем не защищенных девчонок.
А потом… Потом пошла дальше. Потом она стала платить за то, чтобы ребенка родили под заказ…
– Какая разница, кто ее мать, – усмехалась она, глядя на сероглазую девчушку, которую достали из “фольксвагена” с сыном Соколовских. – Своей матери она не нужна. Никому, кроме покупателей, не нужна, – произнесла высокомерно и очень довольно.
Следователи переглянулись.
– В дом малютки оформлять придется, – вздохнул один из них, когда задержанную увели.
Марийка поежилась, испуганно оглянулась, и… прижала ребенка к себе покрепче.
– Марий, – аккуратно окликнул ее Никитич.
Та лишь плотно сжала губы.
– Ну она же даже на вас не похожа! – тихо пробормотал стоявший тут же Евген.
И получил такой яростный взгляд в ответ, что аж крякнул и предпочел выйти из кабинета.
Никитич зажмурился, потряс головой.
– Ща, мужики… Подождите… Был тут у нас один знакомый прокурор…
А стоявший в коридоре Евген тихо пробормотал, обращаясь к жене:
– Сказали же, размножаются почкованием.
.
Эпилог
– Женя, не тяни это в рот! Женя, брось! Женя, стой!
Кажется, Марийка и сама уже была не рада, что обоих темненьких детей назвала Женечками.
Но исправлять ситуацию как-то никому в голову не пришло.
– Евгения? – хитро прищурившись, поманил чернявенькую кроху Никитич. – Иди сюда, проказница!
Хохочущая малышка, с чуть раскосыми глазами, довольно поползла к отцу. Она знала, что ей там светил как минимум «вертолет», а может, чего и поприятнее!
– Готовы? – подхватив малышку, спросил жену майор.
– Да, почти, – она устало села на стул, подтянула на колени темноволосого мальчонку, поправила на нем красивый песочник.
– У вас сегодня, дети, важный день! – приобнял свою жену и детей одновременно Никитич.
– Все! Собрала! – довольно выдохнула Марийка.
– Ну? А третья где? – оглянулся Андрей.
– Да Златка давно готова! Золото, а не ребенок, – хихикнула Марийка и посмотрела в сторону спокойно сидящей в гамачке блондиночки.
Та безмятежно рассматривала что-то в руках старших братьев и сосала кулачок. Зубы у нее резались. Но даже это ей не мешало быть всеобщей любимицей Золоткой.
– Ну! Пойдемте, – с какой-то странной торжественностью произнес майор.
Подхватил на руки девчонок, оглянулся, пересчитав мальчишек…
В деревенской церквушке, той самой, которая стояла на краю поля и которую восстанавливали всем селом, пахло свечами и ладаном. Осеннее солнце неуверенно проглядывало сквозь витражи, освещая разноцветными бликами расписной потолок, мозаичный пол, рукописные иконы и спокойные, благостные лица односельчан.
Соколовские были в первом ряду. Всей семьей.
Лешка рассеянно разглядывал отблики на позолоченных окладах, а Мишка с Сашкой о чем-то увлеченно шептались.
– Я те говорю – суп! – настаивал один из братьев.
– Да не, не похоже! Компот! – шипел другой.
А к куполу тем временем неслось глубокое стройное пение крестильных молитв…
– …да знаменуется свет лица твоего на рабе твоей Евгении…
И темноволосая малышка, опущенная в воду, вдруг не заплакала, как большинство младенцев, а довольно засмеялась, дергая ножками.
– Ох, вот точно ее имя! – улыбнулся батюшка, отойдя от канона.
А Марийка всхлипнула и уткнулась в плечо мужа.
Никитич не всхлипывал. Но по щекам его текли медленные, спокойные слезы.
– Раб божий Евгений…
Мальчонку тоже омыли, остригли прядку, бросили в чан.
– Я же говорил – суп! – довольно просипел Мишка.
– Раба божья Злата, – капельки воды упали на чело крохотной блондиночки, и вдруг именно в этот момент сквозь тучи прорвалось яркое солнце, вспышкой осветив алтарь, окрасив все в цвета волос этой крохотной девочки.
– Поздравляем! – загудела толпа.
Лена Чибис обняла Марийку. Колька подошел и крепко пожал руку не стесняющемуся своих слез Никитичу. Юрка Чибис похлопал его по плечу, обнял, Серега, внук деда Вити, добродушно улыбнулся, кивнул.
Все были здесь. Родные, любимые. Друзья, семья, соседи… Свои.
Самое главное.
Все были свои. Вместе. И в горе, и в радости.
И…
– Ну а теперь, – сразу после обряда прокричал Чибис, – отмечать? Поляна накрыта!
И все деревенские дружной гурьбой вывалились на поляну!