Чтение онлайн

— И что же ему нужно? — притворно ласково поинтересовался Добрыня.

— Вы, люди, этот город, весь мир. Он пришел, чтобы сделать его чище. И я — его скромный слуга, приближающий час его триумфа, когда вы и подобные вам будете ползать на коленях у меня в ногах, моля о снисхождении.

Блаженная улыбка расползлась по лицу Тихомира.

— Сейчас я страдаю, но знаю, ради чего, — продолжил он, глядя куда-то перед собой, будто и вправду был способен видеть нечто, недоступное иным. — Он непременно защитит меня, и даже если я умру от ваших рук сейчас, он воскресит меня, когда явится в этот мир, чтобы я, его верный слуга, встал бок о бок с ним и справедливо вершил суд над теми, кто пойдет против его воли. Он очистит этот мир от скверны, сожжет его в очищающем пламени, чтобы возродить иным, девственным и нетронутым гнилью человеческого бытия. И только подобные мне, несущие слово его, заслужат милостивого прощения, обретя после смерти блаженство вечного рая.

— Это я уже слышал, — равнодушно перебил его Добрыня, доставая нож. — А теперь ты послушай. Сказывают, что далеко на востоке, под лучами восходящего солнца, живет дивный народ, а среди них есть множество храбрых и умелых воинов, знающих, в отличие от тебя, червя, что такое честь и верность.

Он приставил тускло сверкнувшее в густеющих сумерках лезвие к брюху Тихомира так, чтобы тот мог почувствовать его острую грань даже сквозь рубаху.

— Когда такой воин опозорит чем-нибудь себя или господина, которому служит, то сам вспарывает себе живот, да так, чтобы нутро не повредить, а затем достает потроха и обматывает их вокруг дерева. Так и висит на собственных кишках, пока не умрет в страшных муках, тем самым смыв с себя пятно позора.

Тихомир побледнел и нервно сглотнул, но промолчал. Добрыня чуть надавил на нож.

— Так вот, собака подзаборная, — зло процедил он. — Не ведаю, воскресит ли тебя тот, кому ты служишь, но обещаю, коли не заговоришь, провернуть с тобой подобное. И уж поверь, крови я не боюсь, много ее повидать пришлось на службе.

С каким-то неестественным хрустом лезвие распороло рубаху, оставив на бледном пузе пленника еле заметную царапину.

Тихомир дернулся, стал похож лицом на выбеленное полотно, и вдруг трусливо заплакал.

— Вам не изменить того, что предначертано, — давясь слезами, просипел он.

Гневно сведя брови, Добрыня чуть сместил лезвие, оставившее на коже пленника неглубокую рану, из которой тут же выступила кровь. Тихомир забился в истерике, как-то совсем по-собачьи подвывая и скуля.

— Я привел чудище в город, как и велел хозяин, — едва слышно сознался он и обреченно повис на удерживающих его веревках, бессильно опустив голову на грудь.

— Мастер-кукольник в него обратился? — вмешалась Ялика, отпихнув в сторону довольно хмыкнувшего Добрыню.

— Да, — ответил Тихомир. — Хозяин сказал прийти в деревню и забрать из дома мастера куклу. Где кукла лежит, туда и чудовище явится, хворь насылая.

— Ты его видел? — выпалила Ялика, схватив пленника за грудки. — Как с ним сладить?

— Не знаю, — промычал слепец. — Знаю только, что куклу нужно было в город пронести да схоронить где-то. Только я сперва с Богданом поквитаться решил за то, что над моими рассказами смеялся.

— Кукла где?

— У меня, не успел… — начал было пленник, но вдруг, подняв голову, уставился куда-то за спину ворожеи и истошно заверещал: — Не надо, хозяин, не надо! Я же все сделал, как ты просил.

Тихомир дернулся, выгнулся, так что затрещали связывающие его веревки, и забился в страшных конвульсиях.

Ялика испуганно отпрянула назад.

— Не надо! — умоляюще завыл слепец.

Его глаза налились вдруг чернотой, из ушей и носа побежали ручейки крови. Отвратительная гримаса нечеловеческой боли исказила его и без того малоприятное лицо. Не переставая выть, он так сильно сжал челюсти, что, казалось, раскрошил себе все зубы и начал неистово биться затылком о бревно, к которому был привязан. Череп не выдержал и с отвратительным хрустом лопнул, высвободив хлюпающее содержимое. Пару раз дернувшись, Тихомир обмяк и уставился невидящими глазами куда-то за спину пораженной произошедшим Ялики.

— Кукла, — прошептала она одними губами. — Нужно найти куклу.

Словно расслышав бормотание ворожеи, Добрыня тут же принялся деловито обыскивать безвольно повисший труп.

Вытащив из запазухи мертвеца какой-то тряпичный сверток, он немедля протянул добычу Ялике. Та, не сводя взгляда с Тихомира, медленно развернула сложенную ткань.

Внутри оказалась точно такая же кукла, как и в видениях, посетивших ворожею в деревне. Деревянная кукла, лишенная лица и облаченная в красное подвенечное платьице.

— И что нам с этим делать? — растерянно спросил Добрыня.

— Ох, знала бы я… — неуверенно откликнулась ворожея. Не успела она договорить, как старый дровяник, будто бы жалобно охнув, дрогнул и рассыпался в щепки, сметенный одним могучим ударом. Что-то, плохо различимое в темноте, схватило Добрыню сзади, стремительно подняло в воздух и, приложив о землю, отбросило в сторону. Беспорядочно махая руками в воздухе, дружинник перелетел через двор и впечатался в бревенчатую стену сарая, оказавшегося на пути.

Непонятно почему, вдруг вспыхнул труп Тихомира, поджигая остатки дровяника и выхватывая из мрака чудовищные очертания мерзкого создания, застывшего на самой границе света и тьмы. Должно быть, некогда оно и было тем самым мастером-кукольником, несчастной жертвой гнусного замысла чуждого всему живому кошмара, пришедшего из неведомой бездны, старого, как сама ткань реальности, безмерно голодного и движимого единственным желанием — уничтожить все, до чего только удастся дотянуться. Мало что в чудовище теперь напоминало о том, что некогда оно было живым человеком, ныне превратившегося в некое странное, уродливое подобие паука. Переломанное тело выгнулось грудью вверх, выставив неимоверно раздувшийся живот и вылезшие сквозь кожу обломки ребер. Ноги будто бы кто-то разрезал вдоль от паха до пят и вытянул так, чтобы каждая половина, обвитая ошметками плоти и лоскутами кожи, стала напоминать лапы насекомого. Увеличившийся до поистине гигантских размеров орган, размерами коего обычно безосновательно гордятся мужчины, покрытый сетью пульсирующих красных прожилок, обзавелся чем-то вроде скорпионьего жала и, извиваясь подобно змее, волочился следом за чудовищем. Многосуставчатые руки, каждый из пальцев которых превратился в острый изогнутый коготь, существо держало прижатыми к груди на манер богомола. Рот чудовища был открыт настолько широко, что верхняя часть головы запрокинулась назад, а из разверзшегося чрева, в окружении многочисленных, покрытых тягучей слюной саблевидных зубов, торчал огромный язык, усеянный отвратительными, бугрящимися наростами и кровоточащими язвами. Беспокойно покачиваясь из стороны в сторону, он будто бы ощупывал пространство перед собой.

Волна затхлого зловонного воздуха докатилась до остолбеневшей Ялики, которая, застыв на месте, не смогла ни отвести взгляд в сторону, ни броситься бежать. Ноги ворожеи словно приросли к земле, отказываясь подчиняться.

Неторопливо приблизившись и распрямив руку, чудовище вдруг нежно, словно дотрагиваясь до щеки возлюбленной, провело устрашающим когтем по голове куклы, которую девушка продолжала держать в руках. И без того перепуганная, Ялика чуть было не задохнулась от ужаса, когда монстр склонил голову набок так, чтобы хотя бы одним налившимся кровью глазом видеть оцепеневшую от страха ворожею. Медленно, как во сне, то, что некогда было кукольником, занесло над головой девушки свое отвратительное, истекающее дымящимся ядом жало.

«Глаза! — пронеслось в голове у Ялики. — Она же заперта в этой кукле».

Лишь каким-то чудом ворожея, рухнув на землю, уклонилась от нацеленного ей в грудь удара. Откатившись в сторону, она вскочила на ноги, и, пока чудовище медлительно разворачивалось, со всех ног кинулась к пылающим останкам дровяника. Подобрав обжигающий пальцы уголек, она, стараясь не обращать внимания на боль, суетливыми размашистыми движениями нанесла на лицо куклы две черные размазанные точки.

Вырвавшаяся из нарисованных глаз вспышка нестерпимо яркого света отбросила Ялику назад, заставив выпустить из рук игрушку.