Чтение онлайн

По народу прокатился вал возбуждения, и тут же погас: умудрённые опытом, они знали, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и с недоверием посматривали в сторону своих стражников.

А смотреть было на что: из холщёвого мешка на покатый капот машины были извлечены несколько буханок хлеба, нарубленная крупными кусками варёная колбаса, с десяток банок рыбных консервов, и пыльный стакан, правда, один.

В наступающих сумерках всё это было похоже больше на розыгрыш перед сном.

Народ молчал. Долгое общение с правоохранительными органами приучили этих людей не доверять милиции, остерегаться её, и при первой же возможности уходить из-под её пристрастной опеки.

Здесь было явно что-то не так, и народ растерялся.

– Говори, начальник, что делать будем? – хмуро спросил Кальмар, тоже ошарашенный действием казённой службы, не отмеченной раньше ни в каком милосердии.

– Пока пей, – поднёс Кальмару стакан всё тот же стражник, который распоряжался провиантом. Затем, посмотрев на внушительный вид этого, не похожего на остальных, «бича», набулькал из канистры до краёв гранёное стекло. – Пей, потом разберёмся!

Сладкая дрожь прошла по всему ряду порченых алкоголем и безграничной свободой людей. Измотанные голодом, долгой дорогой, и вынужденным воздержанием, они возликовали. Ещё никогда не приходилось им угощаться из рук заклятых врагов. Кого-кого, а милицию они знали изнутри.

Свою порцию, хоть и без жадности, но выпил и Валёк, который хотел было отказаться от спиртного, и потянулся к закуске, но стражник ударил его по руке:

– Здесь не еда и не манна небесная, а закуска!

Пришлось выпить жгучий, отдающий жжёной резиной, спиртовой суррогат. Голод не тётка, а дядька с хлыстом.

Наутро от дармовой выпивки, вопреки расхожему мнению, у моего школьного друга болела не только голова, но и всё нутро.

Лёжа на дощатых нарах в бараке типа «сарай», Валёк, корчась от резей в области живота и печени, тихо стонал. Так обычно стонет и скулит больное животное, забившись в глухую чащобу, не имея возможности себе помочь. Недавняя встреча с прелестной незнакомкой и всё случившееся за последние сутки, благодаря этой встрече, теперь подарило его беспокойному и пытливому уму кучу вопросов, и один был самым неразрешимым: как жить дальше?

Соприкоснувшись вплотную с гибельным бытом новых товарищей, он ощутил себя утлой соринкой в водовороте захлестнувших его неудач. Вот они, эти воплощённые неудачи, кашляя и чихая, матерясь и густо сморкаясь, ворочались рядом на точно таких же нарах в два яруса, ещё пахнущих смолой и древесным соком.

Сырые и тяжёлые доски ассоциировались с бренностью жизни и её неизбежным концом…

Заботливые стражники, доставившие портовых бродяжек сюда, спали в маленькой, но добротной пристройке, срубленной не из горбылей и досок, как приютивший бичей сарай, а из коротких крупных брёвен; из них обычно рубят себе зимовье заботливые охотники и промысловики.

Вернее, пристройкой к зимнику можно назвать тот сарай, где спали изломанные жизнью и строптивым характером бывшие люди. А зимник был, судя по тёмным прокопчённым временем и дождями брёвнам, срублен гораздо раньше, и служил исправно не одному поколению добытчиков. И охотничье зимовье, и приделанный на скорую руку сарай, прятались за широкой стеной густого можжевельника, поэтому пристанище и не было замечено сразу в таёжной чащобе любопытным до всего моим несчастным другом.

Истину говорят русские сказки, что утро вечера мудренее.

Народ потихоньку, не без жалоб, стал приходить в себя, и по мере протрезвления понял: они в капкане, который вроде бы и не жмёт, но и не даст вырваться на привычную волю.

Рабы двадцатого века. Отсюда хода не было в любую сторону. Тайга-матушка пережуёт и проглотит, попробуй только сделать шаг в сторону. Да и стражники – вот они, бодро разминаются после сладкой ночи возле железной объёмистой бочки с водой, по пояс голые, крепкотелые, поигрывая мускулами.

Валёк ломал и без того больную голову, соображая: зачем этим двум мордоворотам потребовалось в тайге, за сотни километров от человеческого жилья, превращать вырубку в золотоносное, как говорили стражники, поле. Что здесь может вырасти?

Тут пней и разлапистых корневищ, узловатых и крепких, как жилы стального троса, не счесть. Их не выкорчевать и не выковырнуть из лежалой вековой таёжной целины.

– Мы в первый день, подгоняемые пинками этих оборотней, так навкалывались, что те пеньки и колоды до сих пор в снах кошмарных стоят, ей-богу! – Валёк размашисто перемахнул себя крестом. – Ну, думаю, на такой работе долго не протянуть! Передохнем мы здесь все и пойдём на корм зверью; медведю да куницам разным, они мертвечатину ох как любят. Бежать надо! Бежать! Всю первую ночь мучился я одним вопросом: зачем надо такими гестаповскими приёмами внедрять передовые методы Макаренко и Сухомлинского? Зачем надо? Может, теперь для такого народа, как бомжи, там наверху, такую муку придумали в воспитательных целях?

Зачем было надо двум работникам милиции, из приморского города, в глухом таёжном углу, у чёрта на куличках, где только медведь хозяин, а прокурор – волк, организовывать «сельхозартель» Красный Хомут по разработке лесного пепелища, пала, совсем непригодного для любой полевой и огородной культуры? – над этим мучил голову не один Валёк.

«Концлагерь, однако!» – толковали друг с другом зачумлённые мужики.

А вопрос этот врастал совсем в другую почву…

Криминальная служба, если, конечно, не коррумпированная, возьмись она за это дело, без труда могла бы выяснить, что почва та станет отравлена «пестицидами», да не простыми, не нашенскими, разливными, а заморскими, с тех краёв, где голубая дымка утреннего рассвета и жаркое полуденное солнце юго-востока. Там зреют такие цветы и соцветья, от которых в головах туман и перед глазами картинки разные, как в кино каком. И вырастает после в душе у каждой живой твари о двух ногах дракон когтистый, который уже никогда не освободит эту душу от адских мучений и жажды новых картинок.

Пришла теперь и к нам, россиянам, зараза эта: прыгнул дракон и закогтился на русских просторах. Вот и мы теперь не отстаём от забугорья в потреблении наркоты поганой детьми нашими, тоже цветами, говоря фигурально.

А пестицид он и есть – пестицид. Яд, одним словом. В растительном мире яд этот применяется для выборочного уничтожения дурнотравья – лопухов, «канадки» – вот ещё одна зараза оттуда, из забугорья. Трава, а русскому пахарю от неё убытки, как от саранчи или другой подобной нечисти. Наркота – пестицид особый, он уничтожает людскую популяцию, любого человека, без разбора – и бомжа и гения одинаково.

Когда мой друг Валёк лежал в обморочном состоянии под забором, подцепив баульный замочек на свои ядра, из Забугорья как раз потянуло сквознячком перемен, уже набирал силу «священный» ветер капитализма, где – всё можно. Хватай, сколько осилишь проглотить. И брали, и рвали с мясом друг у друга, и глотали, захлёбываясь свободой и кровью.

Хватали всё: пекарь – хлебы, банкир – сейф несгораемый, грузчик – свой горб, сторож – свисток тревожный, слесарь – гаечный ключ, а чиновник брал всё – и бумагу для сортира тоже брал.

Брали. Брали. Брали.

А двум лихачам-милиционерам, тем, с Владивостока, назовём их как-нибудь – пусть один будет Лёва, а другой – Вова, достались одни на двоих наручники. Вот и стали подумывать Лёва и Вова, куда бы эти наручники применить с умом? А наручники символ чего? Власти, конечно! А власть – это что? Не что, а кто! Власть – это всё!

Один умный цыганский барон, чтобы не делать ноги, попросил Вову и Лёву сделать ему крышу, а за услугу направил их мысль – как разбогатеть – в заранее подготовленное русло: «Чавелы, – говорил старый цыган Рома, раскуривая трубку, – что нужно для удовольствия человеку? Женщину и деньги! Это, как иголка с ниткой: куда иголка – туда и деньги потекут. А вы ребята холостые. Жадные на женщин. Портовые шлюхи – это не женщины. Тряпки половые. Как карты ни разложи, всё одно – шестёрки. А когда шестёрка лежит под тузом, это разве игра? Банк не снимешь. Игра в «очко», хоть и занятная да капризная. А деньги лежат рядом. Большие деньги. Теперь молодёжь вместо водки «дурь» покурить любит. Грамотные стали. «Гашиш давай! Давай гашиш!» – кричат. Деньги пуляют в дым. Наркота их манит больше секса. Всю сладость человеческой жизни они теперь – тьфу! – каким-то сексом стали называть. А когда-то это по-другому звалось. Да, по-другому. О чём это я? А, большие люди – большие деньги! Вы, командиры, в милиции работаете, за вами – не как за мной, пригляда никакого, и времени свободного много. Народишко по пристаням да подвалам, бродяжек, бомжей разных, подметите, и – в тайгу, на разработку плантаций под коноплю. Семян, каких надо, я вам дам, а урожай делить будем: вам корешки, ха-ха-ха! А мне – вершки. Как в русской сказке про медведя. За те корешки и за те мои вершки, вам денег слюнить – не переслюнить. Всех городских красавиц попробуете. Хотя, по правде сказать, у всех одно и то же, только разная одёжа, ха-ха-ха!»