Чтение онлайн

Поднял меня чукча, поставил на ноги, повертел, как Тарас Бульба Остапа, присел на корточки и зовёт бабу:

– Баба, сморти какой холёсый мальсик! Ему тозе с бабой спать надо. Однако другой бабы нету. Уйду на пастбище – с ним спи, играй. Мне сына делай! Холосого сына. Оленей пасти одному плохо. Ой, как плохо! Волки, однако, оленей ломают. Помосник нузен! – велел спустить брюки, показать бабе «инструмент». – Смотри, баба, гарпун какой! Однако впору будет, я думаю!

Подошла чукчанка. Волосы смольные, тюленьим жиром пропитаны, жёсткие, как конская грива. Наклонила голову, близоруко щурится.

В яранге свет тусклый, сквозь прореху в оленьих шкурах жидко цедится. В центре костерок перья чистит, тюленьим жиром плюётся, потрескивает.

Баба вроде ещё молодая, нутряной запах от неё исходит, как от водорослей на морском берегу. Погладила меня рукой мягкой, тёплой… И на дыбы поднялся, налился дурной кровью стержень тот у меня, и струю выбил тугую, как прут. Веришь, нет – красавицей чукчанка показалась, хоть и раскосая. Обрадовался я, что у меня всё в порядке с «этим делом». Обнимаю их обоих: – Ребята, я к вашим услугам! Но сначала надо узнать – когда я? где я? и зачем я?

Баба руками машет, показывает: – Зачем говорить, узынать давай! Рыбку строгать будем, вино пить, играть будем, оленину куцать, копальхен куцать…

Усадили за скатерть самобранку, щит из досок сколоченный. Баба канистру рядом поставила и три кружки алюминиевых. Я на канистру показываю: – бензин что ли? Мужик смеётся, по кружкам разлил. Потом бабе что-то по-своему проталдычил, а сам на улицу вышел.

Баба на доски обливной таз поставила с мясом, с копальхеном этим самым: рулет такой – мясо, кожа моржовая, вперемежку со студнем замороженным, как шинель-скатка солдатская, только снежком пересыпанная.

Мужик с улицы полено принёс. Пошарил у себя на поясе, нож вытащил, как косырь широкий, и давай полено строгать. Баба на стол стружки собирает, ну, на щит тот, перцем толчёным пересыпает. Стружки розовые, перцем припылённые – мясо, спирт из фляги… Ну, думаю, поживём – увидим!

Дамиан кружку поднимает, и мы с его бабой тоже кружки разобрали. Дамиан, знакомясь, после себя бабу Розой назвал, а меня Валетом называет. Валька-Валет, – говорит, – выпьем за мир во всём мире! Я от неожиданности со шкур привстал даже: – откуда Демьян узнал, как меня называют? Вот в чём вопрос! Может, когда сюда притащился, себя назвал. Ну, ладно, думаю, пить надо поменьше. Женщина всё-таки рядом. Роза! Надо же несуразность какая! Её бы Рожей назвать. Но зря я глумился… Той ночью в постели, да на шкурах жарких, она не только розой расцвела, а белорыбицей подо мной билась. Во баба!

Строганина, что ли, подействовала – напрочь протрезвел после того спирта. А Дамиан, Дёмка, по жене своей, Розе этой, теперь брат мой сводный, головой в шкуры ткнулся – и захрапел.

Роза на шкуры половичок у костерка постелила, пьяненькая тоже, распахнулась вся, рукой на живот показывает: – сына делай! Давай! Я впопыхах даже штаны не успел снять, повалился рядом. Работа такая сил требует неимоверных.

Так и жили втроём, пока Демьян со стадом за ягелем свежим в тундру не подался, а я его во всём заменять стал. За чукчу живу.

Я в конторе в той, на Анадыре, радистом назвался. Провода мотать да тянуть всяк может. Живу. А работы никакой, кроме как у Розы лепестки, как на ромашке, перебирать. Ночь полярная долгая. Лежишь, гадаешь: любит – не любит! Она от этого жуть как парилась! За такие ласки торбаза пошила, кухлянку из пыжика, песцом отороченную, подарила. Совсем чукчей стал, на пояс вроде кисета Роза мешочек из кожи подвесила. Солонцы для оленей из мочи морозить. Охочи сохатые до штуковин таких, самое лакомство! Сбегал за ярангу, напрудил в кисет этот, а пока дошёл до чума – леденец уже готов, висит на поясе, как лимонка. Чехол раздёрнешь, и – бац окатыш этот, чтобы собаки не слизали, в бочку из-под икры кетовой. Её тогда чукчи бочками покупали, как замазку. Когда яранга, крытая моржовой кожей, от ветра и морозов прохудится, потрескается шкура, так все щели на ней этой икрой мазали. Лучшего герметика во всём Заполярье не отыщешь. Так вот – скинешь окатыш, и снова в полог на меха оленьи.

Рядом дома щитовые, сборные из «сэндвичей», слоёные такие, а Роза на шкурах маленького чукчу хочет делать. «Не пойду, – говорит, – в ярангу из дерева, душно там. Воздуха нет. Крыша на голову давит. Болит вот тут и тут, – рукой по голове стучит. – На кровати детей делать не могу, высоко, однако! Нет, не пойду! – говорит. – Давай лучше ярангу перекроем!»

Махнул я рукой. Моржовая кожа не хуже железа, ветер не продувает. А на подбой – оленьи шкуры. Любой мороз нипочём. Анкалины, это тоже чукчи, но с побережья, морские, тюленье сало для жирников за оленей приволокут столько, что на всё зиму хватит, и ещё останется. Все говорят: – «Чукча, чукча?!» Все мы чукчи, особенно русские – чукчи бескрайних просторов! Добродушные и отзывчивые. Не успеешь крикнуть, как тебе отзвуком уже ухо отсекло! Тронешь ржавую калитку, а она на всю деревню криком кричит… Матадоры чёртовы!

При какой кухне здесь матадоры, я так и не понял.

Чем не угодили ему собратья по крови, коль он с таким сарказмом выпалил последнее определение, никоим образом не соответствующее характеристике русского человека? Он, то есть русский человек, и слово-то такое может когда и припомнит, то только под большим бодуном, загоняя разыгравшихся на вольных просторах откормленных бычков в своё хозяйское стойло.

Я сидел и с любопытством поглядывал на друга, припоминая его прежние подростковые черты, в которых сквозили вместе с безрассудной неоправданной нагловатостью постоянная, какая-то совсем неистребимая отчаянная весёлость, присущая только уверенным в себя деревенским мальчишкам на великих русских равнинах.

Кроме прежней беспечности, остальное всё как будто сохранилось: и весёлость, и, мягко говоря, нагловатость, и склонность к безрассудным поступкам, когда, мотнув по-бычьи головой, идёшь тараном на бетонную стенку.

Спас он меня однажды в пьяной драке.

В молодости как? – загулял, так на подвиги тянет. Вот и мы с другом, отмечая Женский праздник 8 марта, решили навестить подруг в женском общежитии, там и нарвались на городскую шпану.

Зачинал я, а ножи получил Валёк.

Врачи успели кровоток остановить, а то бы северной Розе так и стыть на морозе…

В образе друга осталось всё, кроме уверенности во взгляде, жёстком и каком-то настороженном теперь, словно в ожидании удара из-за плеча.

Бравада тогда хороша, когда блефуешь, когда заведомо знаешь о противнике, что он существо слабое и податливое, и наверняка сдаст позиции без боя.

А с жизнью не поблефуешь. Она сама разложит все твои козыри рубашкой вверх, и тут же выдаст проигрышный вариант, вложив в руки одни шестёрки. И все твои бессонные зябкие ночи будут согреты только одними тёплыми слезами в тоске о невозвратном.

Прошлое всегда найдёт возможность отомстить будущему…

Валёк, что-то вспомнив, рассмеялся. Но в смехе не чувствовалось беспечного веселья, а была в нём какая-то затаённая горечь, или, что ещё хуже – едкий цинизм:

– Роза меня шаманить учила. У неё все по мужской линии были лекари. Народными средствами не только золотуху с поносом лечили, а и кровь заговаривали от злого духа, северного лиходея, шатуна Тугныгака. Этот вроде нашего самого главного чёрта будет. Он у них во всех скорбях и несчастьях присутствует.