Долгая полночь
Шрифт:
– Понимаю, – вздохнул старик. – Что ж, родителей не выбирают.
Жанна молча вынесла ведро с грязной водой наружу. Вообще говоря, она считала, что нет смысла вытирать те несколько пятен, что остались на полу после гибели англичан, но Франциск слишком много сделал для неё, чтобы отказывать.
Затем она села на обрыве, прихватив с собой поданные Франциском стрелы. Повертела одну в руках, разглядывая. Стрела была ощутимо тяжёлой – совсем не как те лёгкие, охотничьи, которыми она училась стрелять когда-то. Толстое ясеневое древко, узкий четырёхгранный наконечник, который прошивал кольчуги, словно лист пергамента. Белые гусиные перья, приклеенные к дереву и примотанные у самого ушка шёлковой нитью – только сейчас она поняла, что имел в виду Франциск, когда говорил про шёлк.
Разматывалась нить неохотно, кое-где на ней оставались капли клея, но с первой же стрелы Жанна сняла вполне достаточно и принялась пришивать пуговицы обратно.
Франциск уходил куда-то, появлялся снова, проходил мимо Жанны, даже не глядя на неё. Колдунья наблюдала то за ним, то за Жирондой, а потом поднялась и сварила ещё рыбы, вылив отравленный бульон и тщательно промыв котелок. Позвала Франциска – тот молча поел и, поднося ко рту последнюю ложку, сказал:
– Вкусно готовишь, колдунья.
Жанна слабо улыбнулась. Ей не пришлось долго вспоминать, как потрошить рыбу и варить суп. Жизнь в разъездах приучила Жанну готовить самой, как для себя, так и для рыцарей, что сопровождали её. Конечно, у тех зачастую были свои оруженосцы и слуги, но стряпали эти молодые люди обычно не лучше, чем их хозяева. Нельзя сказать, что Жанна была мастерицей в области кулинарии, но всяко получалось у неё лучше, чем у воинов.
Дом больше не казался ей странным, он стал уютным. Да, в первый же день она успела пролить здесь кровь, но что с того? Франциск наверняка убивал здесь и раньше. Скромная хижина на обрыве, где до ближайшего жилья идти несколько льё, теперь казалась ей местом куда лучше шумного грязного Парижа, где на мясной рынок нельзя выйти, не заткнув нос. Даже деревни, где Жанна с удовольствием поселилась бы, наплевав на короля, теперь уступали этому жилью, столь спокойному и далёкому от мира. С одной стороны здесь разливалась Жиронда, с другой – плескалось море.
Снаружи быстро темнело, и Жанна запалила свечу. Франциск снова куда-то исчез. Тогда колдунья вновь принялась за работу, перекраивая юбку так, чтобы в ней можно было нормально ходить.
И когда делала последние стежки, взгляд её упал на кожаный тубус, лежавший на столе. В таких штуках возили ценные письма гонцы, хранили грамоты и указы.
Тёмная, покрытая лаком кожа могла выдержать даже морскую воду – в этом Жанна уже убедилась. Лежавший внутри кусок пергамента пережил её подводное путешествие не так гладко: некоторые буквы смылись, растёкшись по желтоватому полю уродливыми пятнами. Лишь свинцовой печати не сделалось ничего.
Жанна плохо понимала латынь, но этот текст знала наизусть. «С даром изгнания, коим Господь наградил деву Жанну, закончилась долгая полночь христианского народа...» – прочла она первые строки и стиснула кулаки.
Христианского народа! Все духовенство хотело всего лишь одного: обезопасить свои толстые зады от существ с той стороны Грани. Они ведь не признаются, что неспособны бороться с ними сами. Ведь важен не крест, а человек, который его держит. И уж чего-чего, а святости у кардиналов с епископами не было ни на медяк.
«...Не без мучительной боли недавно мы узнали, что появились во Франции лисы, возводящие злые наветы...»
Они хорошо знали, что дар Жанны не дан Богом. Они знали, что Жанна – всего лишь ведьма, у которой есть власть над духами. И написали бумажку, дабы кто другой не позарился на их имущество.
Никакого Бога нет, – сказал Азазель.
А если он и есть, вряд ли служители храмов ближе к нему, чем простая крестьянка.
«...и что они по наущению врага рода человеческого дерзают говорить, будто святой дар Изгоняющей проклят...»
А она честно выполняла свою работу. Приезжала на место, касалась головы одержимого – и тот исцелялся. Вот только исцеляла она сплошь дворян да церковников. Тех, на кого указывал король.
«...Всеми силами души мы требуем: пусть же ни один человек не посмеет нарушить этот акт нашего заявления или дерзко противоречить ему...»
И куда её завела верность слову? Жанна скомкала пергамент и сжала его в ладони. Хромоножка и Филипп пытались убить её, но тогда она ничего не поняла. Теперь они отправили её в Руайян, надеясь, что колдунья сгинет там – и почти преуспели. Стоило плюнуть на долг и согласиться на предложение лорда Мортимера. Дураки не стоят того, чтобы им служить.
«...и если кто допустит это, пусть знает, что он навлекает на себя гнев всемогущего Господа и благословенных апостолов его, Петра и Павла...»
Зачем ей теперь эта бумажка? Разве уберегла бы она от винтенара Томаса, не знающего латыни и не умеющего читать?
Жанна поднесла документ к пламени. Огонь тут же охватил уголок, пробежал вверх, заставляя пергамент чернеть и сворачиваться от жара. Пальцы обожгло, но она не заметила боли – и лишь когда листок вспыхнул, озаряя комнату ярким светом, колдунья разжала пальцы.
Её охранная грамота, пылая, упала на стол.
Глава 16
Пепел отправился в помойное ведро, следом полетела папская печать. Затем Жанна задула свечу и, раздевшись, улеглась в постель.
Она так и не заметила, когда вернулся Франциск.
Утром колдунья проснулась посвежевшей и полной сил. Отправив в небытие все связи с прошлым, она изменилась. Осталось лишь понять, что именно стало другим.
И кроме того, её вновь настигли мысли о Солнечном рыцаре. Жан знать не знает, где она и жива ли вообще. Значит, на поиски у него уйдёт много дней. И всё же неспокойно было у Жанны на душе, предчувствие беды угнетало её всё сильнее. Бежать, кричало оно, уходить отсюда, уходить, да поскорее.
— Ты можешь рассказать мне о Солнечном рыцаре? — спросила она старика. Тот стоял на обрыве и глядел вниз, на воду.
— Он родился слабым и худым, как палка, — ответил Франциск. — И первые пять лет жизни все только и ждали, когда же он умрёт. Но Жан жил – жил всем назло. Тогда граф Антуан д’Олерон приставил к нему меня и приказал во всем помогать сыну.
Жаль, что ты не задушил его тогда в кровати, – подумала Жанна.
– И однажды он исчез. Просто пропал из дома, как будто его и не было. Ему тогда было четырнадцать. Граф хотел казнить меня, но потом оставил гнить в темнице. И я прожил там три года. Пока Жан не вернулся.
– Вернулся?
— Да. Его похитил оборотень, некий кузнец, выдра, носившая человечью кожу. Кузнец посадил его в башню без крыши и дверей. Жан пил дождевую воду и ел хлеб, горький, как сажа, и всё это потому, что он отказался служить оборотню. Ему требовался ученик, и выбор пал на Жана. Но через три года его увидела гулявшая рядом фея и пожалела парня. Решила помочь ему.
— Договор, – сказала колдунья. – Вот, значит, с кем он заключил его.
— Так и есть, – кивнул Франциск, глядя, как солнечный свет блестит на волнах Жиронды. — Жана увлекли феи, и один только Господь знает, почему они не забрали его с собой, как других. Феи дали ему силу и ловкость, вывели его на свободу из башни. А кожу кузнеца Жан спалил в печи, и тот навеки остался выдрой.