Чтение онлайн

Однако время было на исходе…

Акустики, горбившиеся в каморках «Дюка оф Эдинбург», завопили, срывая наушники, но поздно, поздно! Два «Кита» рванули ниже ватерлинии — в районе миделя и машинного отделения. Полторы тонны взрывчатки разворотили серый борт, обрушивая в море надстройку-«остров» и вышибая секции днища. Смертельно раненный авианосец не затонул, но накренился так, что о взлетах и посадках стоило забыть. Под кормой, в ангарах занялся пожар, на складах боеприпасов бухали бомбы, пуча палубу и сметая переборки…

— Ходовая — «центральный-два»! Цель воздушная, групповая, более пяти единиц, пеленг двести десять, уточняем параметры…

— Взять на сопровождение!

И тут же вызов с поста БЧ-7:

— Ходовая! Контакт! Пеленг на шум, двадцать градусов левого борта… усиливается. Пеленг не меняется, курс объекта ориентировочно на корабль! Дистанция — двенадцать. Скорость около сорока узлов! Более сорока! Торпеды! Две!

— У нас РБУ вне зоны покрытия!

— Внимание! Торпедная атака!

— Лево руля, ход до «полного»!

Ревун выдал боевую тревогу, а «Ульяновск» повело в резкий крен — корабль маневрировал, выходя с директрисы движения торпед, уклоняясь от узкого поискового луча их ГСН. Гирин ухватился за принайтованное сиденье, чтобы не упасть.

— Экипажам — взлет!

Почти тут же парочка «Ка-27» оторвалась от палубы, осеняя ее лопастями и ввинчиваясь в пасмурное небо.

— РБУ! Заградительно-упреждающий удар! Режим ведения огня — «залповый»!

Установки РБУ-12000 «Удав» развернулись и замерли в выдержанных углах горизонтального и вертикального наведения.

— Дистанция пятьдесят кабельтовых! Сорок девять…

— Торпеды идут с минимальными интервалами! Залпировать с обеих установок!

— Цели в зоне поражения.

— Скорость порядка… свыше пятидесяти узлов! Цель вышла на скоростной режим!

— Огонь!

Бомбометы в залповом отстреле подняли жуткий рёв, баковая часть авианосца окрасилась частыми вспышками, желто-оранжевыми хвостами пламени.

— Слышу подрыв! — ворвался в рубку ликующий голос акустика. — Два подрыва! Ура-а!

Выдохнув, Гирин с умилением наблюдал, как «эрбэушка» танцует фуэте — опустив пакет стволов на прямой угол, РБУ поворачивалась вокруг своей оси, поочередно загружаясь боеприпасами из погреба через люк подачи.

— Товарищ командир, подлодка… цель номер один в зоне поражения!

— Уничтожить субмарину! — резко скомандовал Гирин.

— Стрельба в настоящее место цели… Пеленг двести… Дистанция… Залп!

«Ульяновск» плавно ложился на прежний курс, разваливая холодные волны. Доклады и команды звучали по всей ходовой, складываясь в привычный рабочий говор.

— Радио от «вертушки»! По цели один данные подтверждают… свидетельствуют уничтожение ПЛ!

— Цель поражена. Отбой атаки.

Зато Лячин развоевался не на шутку, потопив «обычными» торпедами голландский фрегат «Карел Дорман» и корвет «Гётеборг», вписавшийся в состав «Евроармады» от щедрот шведского флота.

Гирин склонился над дисплеем, передававшим картинку со спутника, и усмехнулся: «На подлете!»

Один из «Гранитов», исполнявший роль «наводчика», летел по высокой траектории, чтобы по максимуму увеличить площадь захвата, а остальная стая ракет неслась низко над волнами, оживленно обмениваясь информацией — распределяли цели и классифицировали их по важности, выбирали тактику атаки и план ее проведения.

«Граниты» мчались на сверхзвуке, и каждый нес в клюве по семьсот кило бризанта.

«Акелу», наводившего стаю, французам или англичанам удалось сбить, но его место тут же заняла другая ракета, взмывшая с уровня волн под облака. «Граниты» из первого залпа целились на «Шарль де Голль», ракеты второй волны всем скопом набросились на огромный «Тоннэр», высоченный тупоносый УДК типа «Мистраль».

В суматохе боя осталось неясным, удалось ли европейским карателям сбить хотя бы одну П-700, ибо отстреливать сверхзвуковые цели можно чисто случайно, а вот «Граниты» гвоздили палубы и борта, как бронебойные снаряды, дырявящие ветхий дощатый забор.

Огромный «Шарль де Голль» сотрясся от своего атомного «желудка» до верхушки антенны на «острове». Взрыв изнутри вывернул палубу наружу, раздирая стальные плиты — взлетавший «Рафаль» подскочил, будто на трамплине, и закувыркался в море.

Глыбистому «Тоннэру» не повезло еще больше — все «Граниты» вошли ему в борт, будто «финки», всаженные под сердце. Вертолеты, стоявшие по линеечке на палубе, подпрыгивали и валились — настил шевелился, как живой, вспухая и бугрясь, порой сквозя огнем и дымом. А под палубой разгоралось истинное пекло — морпехи корчились, как грешники в аду, погибая в бешеном, неистовом пламени, что ворочало бронетранспортерами и подрывало боекомплекты. Взрывы «Гранитов» сносили ярусы и переборки, скручивая и распарывая металл. Внешне целый, «Мистраль» уже не шел, а плыл, как исполинский цинковый гроб.

А тут и «Ониксы» подлетели… Они впивались в развороченный борт английского недобитка «Дюка», сживали со свету фрегаты «Маэстрале» и «Санта-Мария»…

Командиры легких авианосцев «Джузеппе Гарибальди» и «Принсипе де Астуриас» первыми сообразили, что пора драпать, но от «Цирконов» не уйдешь: две ракеты на гиперзвуке будто пришпилили корабли к волнам — прошили их насквозь, и рванули под днищами. Вода ударила пенными гейзерами, взламывая палубы…

— Ходовая, СКП!

— Есть ходовая.

— Разворачиваю штурмовик для завода на посадку. Курс…

— Вас понял. Исполнительный курс — двадцать.

Возвращавшийся «Як-201» вышел на визуальный контакт, быстрым промельком махнув за остеклением ходовой рубки — стремительный темно-синий силуэт просвистел траверзом, для захода с кормы, а тут и сам авианосец довернул на ветер.

— Ходовая, СКП!

— Есть ходовая!

— Удерживать курс корабля!

— Вас понял, курс двадцать удерживаю.

— Товарищ командир! — Лукашин запыхался, взбегая по трапу. — Они уходят! Бросают тонущих, и ложатся на обратный курс!

— Европе-ейцы… — презрительно затянул рулевой, и выпрямился: — Виноват, тащ камдир!

— Так держать! — фыркнул Гирин.

Среда, 31 декабря. Утро

Ново-Щелково, улица Колмогорова

Лея ускакала в школу на утренник, выпросив у меня пять рублей, а «грации» умотали в Останкино. Опять я один, а до Нового года… Ого… Четырнадцать часов еще.

Даже кот не путается под ногами… Я вздохнул. После Коши заводить другого усатого-полосатого? Ага… Сначала сюсюкаешь над пушистым комочком… Через какой-то год привязываешься к этому наглому котяре, любящему вытянуться на твоих коленях и громко мурчать… А потом любимец пропадает, или ты его хоронишь. В общем, сплошное расстройство…