Чтение онлайн

– У нас с вами был уговор, поэтому если вы намерены продолжать меня шантажировать, я…

– Вы ничего не сможете сделать, потому что кража противозаконна. И если я захочу, я буду вас шантажировать столько, сколько пожелаю, - почти нежно улыбается мисс Андерсон, от удовольствия прикрывая глаза. Она чувствует, что я в ее власти, и смакует триумф, как изысканное вино. – Вы сами вложили мне в руки оружие, миссис Вонка, так что проявите уважение, иначе я выпью вас через соломинку.

Ее речь, тягучая, как карамельная нуга, внушает мне ужас. Каждое слово – иголка, которую она заталкивает мне под ногти. Я растеряна, и у меня тоже не получается это скрыть. На глаза наворачиваются слезы, и за это я почти себя ненавижу.

– Но… у нас был уговор…

– Разумеется, миссис Вонка, вы только не переживайте, - она заботливо касается моей руки, и я, точно парализованная, схожу с ума от отвращения, но не могу разорвать этот контакт. – Я дала вам слово, и слово сдержу. Я строю свою жизнь на принципах морали и здравомыслия. Поэтому не волнуйтесь понапрасну, Шарлотта ваша… если только вы ее захотите. Но перед тем, как мы с вами попрощаемся, выслушайте меня. Я хочу выразить вам свою глубокую… – она прикладывает руку к сердцу, - симпатию. И уважение. Я тоже многим пожертвовала ради своей семьи. Мне не по душе сомнительные аферы, я всю жизнь мечтала жить честно, по совести, и теперь, когда все закончилось, возможно, начну…

– Что? – непонимающе смотрю я. Может, все это сон? Что вообще происходит?

– Понимаете, семья для нас, итальянцев, святое. И хотя я мигрировала сюда еще в ранней юности и вышла замуж за англичанина, никогда не разрывала отношений со своей кузиной. Мы всегда были дружны, Патриция и я. А уж в своей маленькой племяннице я души не чаяла!

– Франческа… – шепотом выдавливаю я, и голос мой звучит, как песок, высыпающийся из разбитых часов. Сухо и обреченно.

– Браво! Вы все поняли, миссис Вонка.

И я киваю, хотя не поняла ничего. Не осознала, лишь почувствовала.

– Я рада, что у нас в приюте есть такая талантливая девочка. Несомненно, будущая актриса. Она придумала такую пронзительную историю про гибель своих родителей, что мы с Фран рыдали в голос. Ее ждет Голливуд, звезды на Аллее Славы, фото в таблоидах… Помяните мое слово, пройдет совсем немного времени, и мы увидим ее на большом экране. Ну-ну, не плачьте, миссис Вонка, не все было ложью. В каждой лжи всегда есть толика правды. Девочка, на самом деле, сирота, так что можете забрать ее, если хотите. Будет вашим утешительным призом, да? – скалится она. – В конце концов, вы ее заслужили. Пожертвовали сказкой о Золушке ради живого человека. Добрая душа вы, миссис Вонка, непутевая, конечно, но добрая. Все у вас будет хорошо. Просто оказались вы там, где не следовало. Но давайте не будем таить взаимных обид, хорошо?

Я медленно поднимаюсь со стула, крепко стискивая ручки сумки, и в своем воображении награждаю управляющую долгим испепеляющим взглядом, который она не забудет никогда. В своем воображении я говорю длинную и складную речь, и голос мой, ледяной и твердый, звучит величественно, сокрушая скользкую и мелочную мораль этой особы. В своем воображении я призываю ее к ответу и достойно держу удар. В своем воображении. На деле я близка к тому, чтобы заплакать. И я просто встаю со стула и молча иду к дверям, прохожу по пропахшему супом коридору и сворачиваю к выходу.

Этого. Не. Может. Быть.

Я вспоминаю, как Шарлотта с моей сумкой в руках, неслась вниз по улице, а ее полосатые перчатки на резинках колыхались в такт ее шагам. Как она пичужкой трепыхалась у меня в объятиях, боясь, что ее лишат единственной ценности – свободы. Мне казалось, что я нашла ключ к сердцу этого маленького дикого зверька, и я, как предрекал Экзюпери, почувствовала ответственность за ту, кого приручила. Разве не я была инициатором всего? Разве не я сама привела ее на фабрику, впустила в свою жизнь в надежде заполнить брешь в собственном сердце? Неужели все это было подстроено Франческой и ее родней? Все, вплоть до истории о погибших родителях, в которой я ни на минуту не усомнилась? Выходит, на моих чувствах сыграли мелодию, и сыграли так искусно, что… что я до сих пор не могу смириться.

Этого не может быть.

Шарлотта никогда не была несчастной беглянкой. Она не нуждалась во мне, в моей заботе и опеке, в моей любви. Она играла свою роль. Десятилетний ребенок обвел меня вокруг пальца.

Этого не может быть?

И мне не легче от осознания того, что Скварчалупи не безгрешна. Что задолго до ее появления на фабрике она плела интриги и строила козни, и ее псевдоискренность и живость скрывают океан лжи и притворства, в котором нет ничего живого. Мне не легче, потому что меня не просто оставили обманутой: мне написали сценарий, который я блестяще отыграла до последней строчки. Я – лишь персонаж чужого романа.

И я совершила ужасный проступок. Непростительный, по меркам Вонки.

Я уже знаю, каким будет мой следующий шаг. Мне нужны объяснения, нужно, чтобы велеречивая личина Франчески наконец спала с нее. Я хочу увидеть ее настоящий лик. Лик, на который я смогу обратить свою ненависть, не к моей чести поселившуюся у меня в душе. Как сложно было ненавидеть Франческу раньше: я ей завидовала и презирала себя за эти чувства. Она была хорошей, я была плохой. На ее стороне была правда, на моей - иррациональная злоба. Теперь произошла рокировка, теперь все иначе. Теперь ненавидеть ее легко, теперь у меня почти есть право на это, теперь я – белый ферзь на шахматной доске… Или все же черная пешка?

– Дорис, Франческа здесь?

– Да, мисс Элизабет. Синьорина Скварчалупи в Воздушном Цехе.

Голос Дорис звучит игриво, и хотя для этого может существовать миллион причин, я, как и всякий неуверенный в себе эгоцентрик, связываю это с собой. Дорис все знает. Знает и надо мной измывается. Знает и тихо трепещет в ожидании моего провала.

Воздушный цех – это побочный цех, где суфле, зефиру и пастиле придают особую нежность текстуры, делая их «воздушными». Здесь я не была ни разу, но хотя вовсе не рассчитываю обнаружить цех в традиционном понимании этого слова (интересно, на фабрике есть хотя бы один цех в традиционном понимании этого слова?), все же удивляюсь, обнаружив танцевальный класс, вдоль стенки которого тянутся двойные поручни балетного станка. Над классом с потолка спускаются ветви, унизанные пухлыми кремовыми и нежно-розовыми плодами. У станка растягивается Франческа. Ее узкокостное тело облегают черный купальник и черное трико, делая Франческу болезненно хрупкой, так что кажется, можно пересчитать все ее косточки. Шелковистые волосы стянуты в узелок и спрятаны под сеточку.

Франческа оборачивается на звук и ее лицо начинает светиться притворной радостью:

– А, Элизабетта! – но потом, словно что-то вспомнив, она поспешно меняет широкую улыбку на иронично приподнятый уголок рта. – Вы же были в Плессингтоне, да?

Я отвечаю ей молчаливым кивком. И немым укором. Что еще ты мне скажешь? Что еще ты можешь сказать?

– Не стойте в дверях, вы создаете сквозняк - идите сюда. Вы пришли сюда за правдой, Элизабетта, за разъяснениями, и как всегда, идя на поводу эмоций, не включили логику. Будь я на вашем месте, в кармане бы держала включенный диктофон, и, воспользовавшись вашей… уфф… - она кладет ногу на станок и пластично наклоняется вперед, касаясь ее животом, - словоохотливостью, выбила бы из вас признание и пошла бы с ним в полицию. Но я больше чем уверена, что у вас нет диктофона.

Франческа выглядит и говорит так, словно ждала моего визита. Словно продумала свою речь загодя и сейчас паясничает, наслаждаясь производимым эффектом. Меня не отпускает ощущение фальши происходящего, внутри меня клокочет ярость, но еще глубже, и в этом не просто признаться, мною владеет страх.

– Смотрите, как забавно, Элизабетта. Мне всегда казалось, что вы чем-то похожи на монашку, и сейчас я собираюсь вам исповедаться. Я могла бы этого не делать, конечно, ведь я вовсе не задолжала вам объяснения, но я этого хочу. Я хочу, чтобы вы посмотрели на ситуацию моими глазами и перестали считать меня дьяволом во плоти. Ума не приложу, почему для меня это так важно.