Чтение онлайн

Он помнил первый допрос — там тоже было смирение до тех пор, пока она не догадалась, что у него нет доказательств.

— Вы же знаете, я говорю только правду.

Рябинин улыбнулся — намеренно и откровенно, чтобы возмутить её покой. Но Калязина тоже улыбнулась — намеренно и откровенно показывая, что в мире ещё нет такой иронии, которая бы её задела.

— Тогда расскажите, что вы делали пятнадцатого июня.

Он попал… Калязина замешкалась — на секунду, на почти неуловимый миг, в который она непроизвольно повела взглядом, расслабила щёки и разомкнула губы для бессознательного ответа. Она! Конечно, она.

— Я не помню. Вероятно, была на работе…

— А шестнадцатого июня?

— Помню. Утром пришла на работу, где пробыла до обеда. Потом ходила в детский садик на вспышку коклюша. В девятнадцать часов вернулась домой.

Вот как: не в семь часов, по-обиходному, а в девятнадцать, по-вокзальному, по-военному.

— Тогда уж в девятнадцать ноль-ноль, — улыбнулся Рябинин ещё той, намеренной и откровенной улыбкой.

Она! Не помнит пятнадцатое июня, но хорошо помнит шестнадцатое. Как не помнить — бриллиант украли шестнадцатого, поэтому алиби на этот день приготовила и не ждала, что он спросит про пятнадцатое. Конечно, она!

— Кто может подтвердить ваше алиби?

— Справьтесь в санэпидстанции, в садике…

Петельников уже справился — всё верно. Но её путь в детский садик лежал мимо ювелирного магазина.

Рябинин вдруг огляделся в своём маленьком кабинете, словно что-то потерял. Вопросы, у него кончились вопросы, да их и не было, кроме двух. Он надеялся на импровизацию, которая почти всегда удавалась. Но не с Калязиной.

— Вас не удивила проверка алиби? Вы не интересуетесь, зачем вас пригласили? — вдруг спросил он.

— Я знаю.

— Ну и зачем?

— Какой-нибудь пустяк.

— По пустякам я не вызываю.

— А по серьёзным преступлениям повесткой не вызывают.

— Как же?

— А то вы не знаете, — улыбнулась она спокойнейшей улыбкой. — Хватают на месте преступления, забирают дома, задерживают на работе…

— Да, убийцу, — согласился Рябинин и, впершись давящим взглядом в её глаза, во мрак её зрачков, добавил стихшим голосом: — А в случае, например, кражи бриллианта вызывают повесткой.

Мрак зрачков не дрогнул, да он этого дрожания и не рассмотрел бы… Не убежал её взгляд, не шевельнулись губы, и не легла на лоб испарина… Тень, по щекам скатилась странная, не тёмная, но всё-таки тень — как птица пролетела за окном. И он вспомнил такую же тень и ту же мысль о заоконной птице во время первого её допроса — тогда Калязина говорила про шубу…

Она! Она украла и шубу, и бриллиант.

— Не понимаю вашего странного примера, — почти жеманно сказала Калязина, равнодушно отворачиваясь.

Столько спокойствия. Откуда оно? Почему? Неужели возможно быть спокойным, совершив тяжкое преступление?

И всё-таки был у него один хороший вопрос:

— Скажите, шестнадцатого июня вы заходили в ювелирный магазин?

— Нет не заходила.

Хорошо. Сейчас он запротоколирует её ответ. Очень хорошо. Если бы она призналась в посещении магазина, то поиск свидетелей становился бы бесполезным. «Да, была. Да, бриллиант смотрела. Ну и что?» А теперь свидетель, если таковой отыщется, уличит её во лжи. «Как не были, когда я вас видел». Нет, она не умная — она хитрая.

И промелькнуло, исчезая…

…Хитрость — признак умишка. Простота — признак ума…

Рябинин отрешённо глянул в протокол, силясь что-то додумать или вспомнить.

И промелькнуло вослед, исчезая…

…Простота — зеркало души. Хитрость — зеркало душонки…

Был у него ещё один вопрос, глупый: «Скажите, пожалуйста, это вы украли бриллиант в ювелирном магазине?»

— Прочтите…

Она спокойно — всё спокойно — подписала текст и лениво потянулась за шляпой.

— До свидания, — попрощался Рябинин.

— Не за что, — ответила Калязина.

— Как?

— Извините, мне показалось, что вы сказали «Спасибо за визит».

И пошла к двери.

Поражённый Рябинин — не словесным фокусом — смотрел ей вслед… Спина, тёмная спина. Палевая, воздушная кофточка была мокрой от пота. Равнодушная Калязина… Да весь допрос она потела от страха! Она, это она украла бриллиант и погубила Пленникову. Остаётся лишь доказать.

Из дневника следователя.

Всё-таки Калязина опять ушла от правосудия. Пока нет доказательств. И всё-таки она неумная.

Я всё больше убеждаюсь, что нет людей плохих — есть люди неумные. И всё больше прихожу к мысли, что умная личность всегда добра. Когда слышу, что такой-то умён, но плохой человек, я уже знаю, какие качества приняли за его ум: способности, или хитрость, или знания… Но только не ум! Ум — явление социальное и положительное. Он понимает в жизни те сокровенные тайны… Пусть не понимает — их, может быть, и самому умному не понять, — но хотя бы догадывается, хоть чувствует, и уже это делает его добрым. Ибо, прикоснувшись мыслью, допустим, к тайне смерти, как потом можно ненавидеть какого-нибудь человека, может быть, того самого, к которому завтра эта тайна прикоснётся уже не мыслью, а своим подвальным холодом? Да жалеть нужно его, их, людей. А всякая доброта из жалости.

Поэтому я всё больше убеждаюсь, что нет людей плохих — есть люди неумные. Всем плохим, что есть в человеке, он обязан собственной глупости. Или так: всем плохим в себе человек обязан глупости. Ну прямо афоризм.

Добровольная исповедь.

Если бог меня не убережёт и ваши старания, товарищи правоведы, увенчаются успехом, прошу эту исповедь приложить к протоколу допроса. Я знаю, как вы допрашиваете. Теперешним следователям не до исповедей, вы не Кони и не Плевако. А у преступников всех времён и народов есть одно желание — выговориться, чтобы его поняли. Не думаю, чтобы на юридическом факультете был семинар на тему «Исповедь преступника». Поэтому и пишу.

На коленях Петельникова лежала не то сумка, не то портфель без ручки, не то громадный бумажник из тёмно-кремовой кожи с десятком молний, секущих её вдоль и поперёк.

— Из крокодиловой. — Инспектор перехватил его взгляд.

— Не зелёная же, — усомнился Рябинин.

— Крокодил пожилой.

— Интересно, что может лежать в такой шикарной сумке?

— Доносы, анонимки, подмётные письма… Света понравилась Лиде?

— Говорит, что хорошая девочка.

Лишь бы не выдать, что Лида с ним уже не говорит, кроме необходимых в быту слов, окатанных и холодных, как утренняя галька. Рябинин сжал губы и посмотрел на Петельникова с напускной весёлостью. Губы, глаза и слова не выдадут, да вот пишут в романах, что темнеет лицо…

— А тебе она как? — Этот вопрос инспектор задал другим тоном и с другим интересом — не о человеке, не о внешности, не об одежде. Он спрашивал о её показаниях.

— Тут надо подумать, — лениво сказал Рябинин.

— Давай подумаем, — уж совсем вяло согласился инспектор.

Они давно обо всём передумали и теперь хотели сопоставить свои догадки.

— Нам бы найти свидетеля, — начал издалека Рябинин.

— Продавцы ничего не видели. — Инспектор отвёл себе роль человека, который сомневается.