Чтение онлайн

Пятьсот рублей раздобылись быстро. Директор вернулся в кабинет, положил их в конвертик и протянул руку к термосу, но опять увидел тугощёкий помидор. Пальцы, как и в первый раз, лишь успели коснуться вздувшейся мякоти, готовой брызнуть сквозь кожицу…

— Приятного аппетита.

Он выдернул руку из мешочка и стремительно убрал со стола термос, чуть его не опрокинув. Женщина уже стояла перед ним. Вошла бесшумно — каблук не стукнул и дверь не качнула воздух.

— Я от Михаила Давыдыча…

— Да-да, — засуетился директор, взял конверт и протянул курьеру.

Плотная женщина среднего роста в брючном костюме цвета начищенной платины. Чёрт её знает, как выглядит эта платина и чистят ли её… Красивое лицо с яркими губами большого рта. Огромная шляпа цвета век не чищенного алюминия. Хорошие тона, сочетаемые. Нет, это не курьер — это сотрудница, соратница.

— Я вас где-то встречал, — неожиданно вспомнил он.

— Скорее всего, на совещаниях, — согласилась женщина, пряча деньги в карманчик брюк.

— Вроде бы здесь, в кабинете…

— Однажды я хлопотала гарнитур для молодожёнов.

— Да-да, вспомнил.

Ему хотелось расспросить о «Карельской берёзе» — как там. Но он понимал, что женщина спешит.

— Кем всё-таки вы работаете? — улыбнулся директор.

— Референтом, — улыбнулась и она, уже отступая к двери.

— Привет Михаилу Давыдовичу…

Элегантная женщина. С такой бы побывать… на конференции. Такую бы числить в своих… референтах. Викентий Викентьевич усмехнулся свободным мечтаниям и вытащил полиэтиленовый мешочек. Помидор сделался вроде бы ещё краснее. Нужно закрыться и поесть, пока тот не переспел окончательно…

И на этот раз убрать мешочек он не успел. Высокий молодой мужчина в вельветовых брюках и оранжевой сорочке без стука шагнул в кабинет.

— Закройте дверь! Я занят, — осадил его директор, грозно привставая.

— Я тоже, — мельком улыбнулся мужчина и оказался рядом.

— Повторяю, выйдите…

— Уголовный розыск, — перебил гость, показав узкую малиновую книжечку. — У меня всего два вопроса, а потом вы закусите.

Викентий Викентьевич рассеянно опустился в кресло, ещё ничего не поняв, но уже наливаясь тем чёрным предчувствием, которое сбывается в следующую минуту.

— Пожалуйста…

— Вы знаете женщину, которая только что у вас была?

— Нет.

— Зачем она приходила?

В эту паузу, если только она случилась меж вопросами, директор успел понять, что глупо и добровольно лезет в уголовную историю с этой самой «Карельской берёзой».

— Спросить, когда поступит…

Он замешкался под напорным взглядом чёрных глаз инспектора.

— Славянский шкаф? — подсказал Петельников.

— Нет, платяной. Фабрики «Северный лес».

— У вас помидор лопнул, — сообщил инспектор и вышел так же стремительно, как и вошёл.

Викентий Викентьевич взял с графинного подносика стакан, наполнил его кофе и выпил почти залпом. Оказывается, вот так, сидя в кабинете, ничего не делая, собираясь мирно завтракать, можно попасть в уголовную историю. Михаил Давыдович горит ярким пламенем. За его знакомой следят.

Горячий кофе вдруг прошиб его холодом — эту женщину-референта задержат, и она признается, где и для кого взяла пятьсот рублей. Тогда на кой чёрт он соврал инспектору?..

Директор схватил телефонный аппарат, зачем-то поставил его на колени и быстрым пальцем набрал номер «Карельской берёзы».

— Михаил Давыдыч?

— Да. Кто ещё хочет поздравить меня с фельетоном?

— Викентий Викентьевич…

— А, дорогой! Да в нём половина преувеличений! Вы ж понимаете.

— Михаил Давыдыч, — директор непроизвольно прикрыл ладонью трубку, — за ней следят.

— Ещё бы не следить! Шум на весь город.

— Не за статьёй, а за женщиной следят.

— За какой женщиной?

— За вашей.

— За какой моей?

Почему он не понимает и почему у него весёлый голос? Ну да, рядом с ним стоит сотрудник милиции.

— Вы не один?

— Один. Что-то я, Викентий Викентьевич, вас не понимаю…

— За женщиной, которой я дал пятьсот рублей, следит работник уголовного розыска, — раздельно и громко повторил директор.

— Тогда зачем вы ей дали пятьсот рублей?

— Вы же просили!

— Я? — У Михаила Давыдовича даже голос сорвался.

— Женщину за деньгами присылали?

— Нет.

— Мне звонили?

— Нет.

— Я же с вами разговаривал! — вскипел директор.

— Викентий Викентьевич, а вы не выпили?

Директор придавил трубкой аппарат и поставил его на место. Что же это? Он огляделся в своём малом кабинете. Что же это — сон, розыгрыш или наваждение? В течение часа ему был звонок о деньгах, была женщина-референт, был инспектор и был его звонок Михаилу Давыдовичу… Или всего этого не было? Но он теперь должен пятьсот рублей своим подчинённым — какой к чёрту сон!

Викентий Викентьевич увидел треснувший помидор и ткнул его кулаком, залив бутерброды розоватой жидкостью. И тут же рассмеялся — он понял. Он всё понял, поэтому никуда не пойдёт, а будет ждать. Они придут ещё раз.

Из дневника следователя.

Сегодня вот что я сделал…

В рабочее время, посреди ясного солнечного дня, никому ничего не сказав, находясь в здравом рассудке, бросил все дела, закрыл кабинет, добрался до вокзала, сел в первую попавшуюся электричку и проехал несколько остановок. Выйдя на незнакомой станции, я добрался до первого тихого леска и повалился на зелёные бугры и кочки. И лежал тихо и долго, спелёнатый другим, не городским миром…

Стволы корабельных сосен из литого золота, которое за сто лет чуть побурело от загара. Где-то там, высоко, в космосе, дрожало пронзительной синевы небо, иссечённое сосновыми ветками. Меж деревьев виден воздух — то ли небо сюда осело, то ли жидкое солнце разлилось. От коры, от шишек, от земли шло сквозь пиджак разливанное тепло. И запах, валящий с ног, уже сваливший меня запах смолы, трав, сохнущего мха и хвои…

Если кто-то знает что-нибудь лучше этого леса, то пусть мне скажет. Но я не поверю.

Добровольная исповедь.

Теперь спорят о воспитании: эгоизм в детях от того, что всё делалось для них, или оттого, что они не видели любви? Но тут нет противоречия — можно всё делать для ребёнка, а любви он не увидит. Я росла, как огурчик на подоконнике. Ну и что? А вот сказочку на ночь, кусок пирога до обеда, котёнка с улицы, эскимо в парке, сосульку зимой, гуляние до темноты… Никаких костров, турпоходов, дружбы, ребят со двора, бед, неприятностей я не знала. У меня был режим, чёткий, как ваш уголовный кодекс. Кстати, я играю на пианино и читаю по-английски.

Но не подумайте, что я осуждаю родителей. Они готовили ребёнка для жизни: сами работали и меня выжимали. У нас была огромная квартира, автомобиль, дача… Ели мы что хотели и когда хотели. Одевались как хотели и во что хотели. Отдыхали где хотели и сколько хотели. А откуда всё бралось? Я приведу пример. Однажды мы с мамой уехали на юг, отец решил, что дача для одного велика, и запустил во все комнаты жильцов. Заработал за лето около тысячи. А сам? А сам три месяца жил в огуречном парнике.