Чтение онлайн

— Смачного! — как ломом по железной каске прозвучал голос Хохла за спиной. Я на секунду замер, но быстро взял себя в руки и стал убирать со стола крошки и пустую банку от марокканской консервы, поглядывая на наручные часы. Хохол пришёл на фишку минута в минуту, чтобы меня сменить.

— Спасыби! — то ли передразнил, то ли вежливо ответил Хохлу Шум, как всегда, улыбаясь.

«Уроды, блядь. Один тихо поднялся по лестнице, так, что его шагов слышно не было, а второй стебается, зная, что мне слушать это наречие — как серпом по яйцам. Интересно, Хохол слышал наш разговор? Хотя, почему мне должно быть это интересно? Плевать!».

Так и не обронив ни слова и уже спускаясь по лестнице, я услышал, как Хохол, как будто сам себе, но всё же обращаясь ко мне, тихо сказал:

— Пост прыйняв…

«Ненавижу, суку!»

Уже начинало смеркаться и холодать, так что прямо с поста я пошёл в свою комнату и достал из рюкзака бушлат. Не застёгивая, набросив его на плечи, я вышел во двор. Хотелось выпить чего-нибудь горячего. Залив кипяток в кружку с большой щепотью листового чёрного чая, я повёл глазами, выискивая во дворе место, где присесть и уютно, под сигарету, выпить его. Обрывки фраз, к которым я сначала даже особо не прислушивался, стали доходить до меня, отображая тему разговора во дворе.

— Все мы тут с одинаковой дыркой в голове, — говорил Фил Борзому, — и далеко в своих интересах не ушли от тех правительств, которые заваривают военную кашу по всему миру.

Видимо, перед этим Борзый говорил что-то, что Фил сейчас упраздняет своими доводами.

— Любая война — это в первую очередь деньги. И деньги огромные. С этим никто спорить не будет, согласись, — продолжал Фил, — и игиловцы, и турки, и курды, и мы, и пиндосы — все мы здесь воюем за деньги. Для одних эти деньги — это нефтяные поля, которые захватили или отбили у духов. Для других — это контроль над территорией, загребая её под свою власть, в свою очередь, выжимая деньги и из неё, будь то торговля или что-то ещё. Для нас, бойцов — это деньги от нашей конторы в виде зарплаты, боевых или страховки. Для нашей страны — это свежее вливание углеводородов, обкатка спецконтингента, испытание вооружения и новой техники. Нам всем это просто выгодно.

Местами Фила пробивало на умные речи, которые он грамотно подкреплял аргументами и фактами. Он не особо вдавался в споры по тому или иному вопросу, но свою точку зрения отстаивал методично и уверенно.

— Но далеко не многие воюют тут потому, что они воины и это их мужской удел, — продолжал Фил.

«Так… Теперь смысл разговора мне более-менее понятен…».

— Я не говорю про всех или большинство, — жуя сухофрукты, ответил ему Борзый, — я о себе говорю.

— А я говорю о большинстве, — Фил потянулся к пачке сухофруктов в руках Борзого, — и имею в виду мысль намного глубже.

— Ну, проясни, — сказал подошедший Кусок, который тоже застал только конец разговора.

— Я считаю, что у государства тут свои интересы, как экономические, так и геополитические, — невозмутимо продолжил Фил, — мы здесь хорошо закрепились и показали всему миру, на что способны. Другой такой удобный полигон для испытания военного арсенала и получения навыков и придумать нельзя. Однако, дураку понятно, что всё здесь финансируется не из бюджета России, а из освоенной местной нефти. Думаешь, те месторождения, которые мы отбили, чьи теперь? Правильно, наши. И наша зарплата, и все эти гуманитарные конвои, и оборот техники с вооружением — всё выжато отсюда. Это же гениально — решать потребности страны и поддерживать её интересы, не тратя на это ни копейки.

— Допустим, — прервал его Борзый, — но и мы и наши вояки же здесь не тупо по приказу?

— Да, не тупо, — согласился Фил, — нам тоже дали то, что мы хотим. Главная цель государства при создании образа врага во время войны — это как можно более чётко разделить понятия «уничтожение врага» и «убийство», чтобы первое воспринималось как достойное и заслуживающее похвалы действие. Война не может содержать никакой морали. Она ничему нас не учит, не восхваляет добродетель, не предлагает модели правильного поведения или адекватной реакции на происходящее. Воинская доблесть не спасает жизни, но убивает миллионы по всему миру.

— Вот это да… — протянул Папай. — Вот, что значит свободный доступ ко всяким препаратам! Фил, ты чем упоролся, что тебя так на умняк пробило?

Пара хихикнувших в поддержку Папая никак не подействовали на санинструктора, и он продолжил:

— Деньги для нас играют важную роль, но так ли они первоначальны в нашем решении приехать сюда? Нет. По опыту знаю, что по возвращении домой эти деньги разлетаются. Кто-то прикупает годную снарягу для следующей командировки, кто-то раздаёт кучу долгов или засыпает свою бабу подарками, кто-то покупает машину или просто прогуливает всё. Так или иначе, через три-пять месяцев от денег не остаётся и следа. И человек снова сидит в ожидании звонка с заветными словами: «Приезжай на сборы». И с поиском работы на гражданке нам намного труднее после поездки сюда. Охранником в супермаркет, украденные малолетками сникерсы на выходе отбирать? Или на стройку? Или на дядю пойти работать? Нет, уже всё не то…

— Почему же? — возразил Борзый. — Я себя на гражданке очень даже нормально вижу.

— Ага, — поддакнул Кусок, — цирюльником в парикмахерской!

— . Может и так, — не сдавался Борзый, — мне вообще похер, где и кем, я об этом совсем не парюсь!

— Я хочу сказать, что никого из нас не обойдут стороной изменения, — всё так же спокойно продолжил Фил, — неизбежное на войне насилие оставляет отпечаток в нашем сознании и меняет человека. Никто не вернётся домой таким же, каким ушёл сюда. Теперь нас влечёт опасность, мы любим с ней заигрывать, любим чувствовать себя частью другого пространства, где царит возбуждение и азарт, где всё решает автомат. Твой или чужой… Многие испытывают потребность жить на грани. Как будто задают один и тот же вопрос: «Пронесёт или сегодня всё закончится? Да или нет?».

— Ну его нафиг такую философию на ночь слушать, — сказал Шум, вставая, — идём спать, ночью снова на пост идти.

Сон упорно не шёл. То ли выпитый чай оказался богатым на кофеин, то ли сказанное Филом глубоко проникло в мои мысли. Я ворочался в своём спальнике под размеренный храп Выдры. Вот кому всё всегда по барабану. Пожрать бы, поспать, ничего не делать, срубить побольше денег и свалить в горизонт. Может так и нужно во всём поступать, а я сам себе нахожу дурные мысли и приключения на жопу?

Шуму тоже не спалось. Я слышал, как он уже во второй раз встал и вышел из комнаты. Одевшись, вышел на улицу и я. Затягиваясь сигаретой на пороге дома, я дождался Шума, приближающегося со стороны нужника.

— Что, тоже не спится? — спросил он меня, зевая.

— Да, что-то совсем никак, — кивнул я, — а ты почему бегаешь туда-сюда?

— Срачка достала, имодиум закончился, а у Фила я забыл взять перед сном. Совсем он мне башку забил своей вечерней проповедью.

— А кто сейчас па фишке? — спросил я, задрав голову вверх.

— Твой любимый побратим, — скаля в улыбке зубы, ответил Шум, — потом я заступаю, потом ты.

— Слушай, давай на пост пойдём, один хрен не спим. Пусть Хохол спать идёт.

— Уж не пожалел ли ты его? — прищурился Шум.

— Идём, — коротко ответил я, стараясь не вдаваться в разговор о раздражающем меня Хохле.

— Хохол, амнистия! — радостным голосом Шум известил Хохла о смене на посту. Тот непонимающе смотрел то на Шума то на меня, видимо, пытаясь понять, шутка это или нет. Наверное, выражение моего лица не располагало к шуткам, так как Хохол молча положил ПНВ на стол, забрал с него свою пустую кружку и пошёл вниз.