Чтение онлайн

Осенний хрупкий день казался прозрачным, невесомым, как первая снежинка. Араон глядел не на Храм - в другую сторону, туда, где, невидимое отсюда, простиралось море. Он никогда не бывал на море, за всю жизнь так и не довелось, даже в Агайрэ, к родственникам матери, его не отпускали - но, может быть, завтра или послезавтра удастся доехать, убедиться своими глазами в том, что столько воды, от горизонта до горизонта, и вправду может собраться в одном месте?

– О чем мечтаете?
– герцог Гоэллон уже описал круг по лагерю и теперь неслышно вернулся к Араону.

– Хочу увидеть море.

– За чем же дело стало? Тут всего-то миль двадцать.

– Сейчас не время...

– Араон, в жизни всегда должно находиться время для самой жизни, - усмехнулся над ухом герцог.
– Поезжайте завтра же. Вам понравится.

Тогда - было так, а теперь уже ничего быть не могло, потому что свершилось несправедливое, невозможное, недопустимое, и до моря ли теперь, да и зачем оно нужно, море, если можно - так, если так все-таки случается?

Араон с отвращением глядел на равнодушные стены, бесстрастно отражавшие бившуюся между ними чужую боль. Они ничего не могли поглотить, эти гладкие камни, только отражать, бесконечно умножая отчаяние.

"Ничего нельзя поделать!" - гудели камни, журчал далекий ручей, звенел выпавший из руки древний меч, молчала пробившая кольчугу стрела.

"Ничего нельзя поделать!" - говорили глаза Андреаса Ленье, молитва брата Жана, слезы Ханны, немота Альдинга, раскинутые руки Алессандра...

Араон вдруг возненавидел их всех, молчавших и смирившихся, похожих на камни, глупых и трусливых.

"Вы готовы были принести в жертву за них свою жизнь?"

Они готовы не были, все пятеро.

Наверное, слишком дорожили своими драгоценными жизнями, а Араон думал только об одном: достаточно ли его жизни, короткой, пустой, наполненной лишь дуростью и преступлениями, для выкупа. Согласятся ли Сотворившие принять его бессмысленные пятнадцать лет, увенчанные последним годом, гнусным и подлым, в обмен на жизнь герцога Гоэллона?

Араон помнил скупой, сквозь зубы, рассказ Реми Алларэ, касавшийся обстоятельств рождения подкидыша, появления исповеди и всего прочего. Герцог Гоэллон наотрез отказался и причинять какой-то вред ребенку, и разглашать эту тайну его величеству Ивеллиону. "Это не ради вашего блага, не обольщайтесь, не хотели, чтобы король усомнился и в происхождении второго сына, - цедил алларец.
– Однако ж, вы выжили только благодаря ему, а отплатили - лучше не придумаешь..."

"Возьмите меня! Возьмите меня, но верните его, верните, пока не поздно!
– Араон опустился на колени, отчего-то думая, что такая поза будет более угодна богам, а он готов был драться за каждый шанс, за каждую толику надежды быть услышанным.
– Возьмите меня, меня!.."

Страшно было, что не услышат, а услышав - сочтут недостойным, не откликнутся на зов.

"Я хотел жизни для всех нас. Но почему, почему нужно платить собой?.."

Араон не хотел жизни для всех, лишь для одного, для герцога Гоэллона, и готов был заплатить собой, вот только годился ли он для такой платы? Он не святая Иоланда, праведная монахиня, десятилетиями выхаживавшая больных и раненых. Он всего лишь маленький убийца, чудом не ставший братоубийцей, король-самозванец, безродный подкидыш, преступник, прощенный всеми из жалости...

Услышьте меня, Боги, ибо тьма подступила ко мне,

Из глубин отчаяния взываю я к вам,

И нет мне успокоения!

На зыбкой почве болотной стою, и нет под ногами тверди,

Воды морские пленили меня, и уносят от берега...

Наверное, его не слышали - и никто не замечал, словно между Араоном и остальными провели черту, отгородили каменной стеной. Остальным не было никакого дела - они говорили о чем-то: шевелились губы, двигались руки. Никто не поворачивал голову в сторону юноши, на коленях молившего богов о чуде, о воскрешении того единственного человека, без которого не имела смысла ни их суета, ни жизнь - и ради которого принц-подкидыш был готов отдать себя без остатка. Потому что лучше, легче, приятнее было умереть, зная, что тот - жив, чем жить, зная, что тот - мертв.

Услышьте меня, Боги, ибо надежда оставила меня,

Из пустоты скорби взываю я к вам,

И нет мне опоры!

Дом горящий вокруг меня, и пламя обступает,

Тропа привела меня к пропасти, и падаю я...

Боги молчали. Не хотели откликаться на молитву, и это было страшнее всего, потому что Араон не знал, какими еще словами дозваться, достучаться, добиться хотя бы мимолетного внимания. Боги отвернулись от него, преступника, осквернившего храм - и отвернулись навсегда? Но была же исповедь, долгое искреннее моление в прохладной полутьме монастырской часовни, и тогда казалось - широкая жесткая ладонь потрепала по волосам, легонько отвесила подзатыльник блудному сыну.

Что же теперь - тишина, молчание, и нет никого ни за спиной, ни выше?..

"Возьмите меня!
– Араон уже не надеялся на псалом, на древние слова, наверняка, утратившие силу от бесконечных повторений.
– Возьмите меня, но верните его!"

И ответ - пришел.

Он напоминал не легкое касание ладони, не мимолетный взгляд - ледяной клинок, вошедший в грудь, ланцет для кровопускания, вспоровший вену. Пристальный взор карих с золотистыми прожилками глаз был строгим и внимательным. Араон почувствовал, что он измерен и взвешен, и с затаенным страхом ждал, будет ли признан годным.

Потом - едва уловимый кивок, согласие, и приглашающий жест руки: плати же. Откройся, отдай себя, всего без остатка, как обещал. Или - отступись, пока еще не поздно. Ибо только ценой твоей жизни, только силой твоей сути исполнится твое желание.

– Ты готов?
– спросил звучный мужской голос.

– Да, да, да!
– закричал юноша, боясь, что ему не поверят.
– Да!

Ему протянули руку - ладонью кверху, и принц положил свою поверх, и закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Прикосновение обожгло диким, нестерпимым холодом, и две ладони спаялись неразрывно, и чтобы обогреть ту, чужую, нужно было тратить все свое тепло, отдавать его без остатка, до капли...

Когда все, что он считал своим, иссякло, пришел страх - ибо Араон чувствовал, что мало, а заледеневший золотой взгляд требовал, укоряя в трусости, во лжи, но где ему было взять еще?!

Пришлось - грудью броситься на золотое острие, налечь, чтобы оно вошло поглубже, до сердца, до хребта; золотое жало впилось в самую суть, и оказалось жадным, требовательным, оно искало в жертве то, чего там, наверное, отродясь и не было, силу, большую, чем хранил в себе нелепый неуклюжий мальчишка, так мало сделавший хорошего и так много - дурного, негодный даже и для того, чтобы пожертвовать собой.

Отдал бы всего себя - да себя оказалось так мало, ничтожно мало...

Жало искало, прорастая в тело сотней жадных корней, искало настойчиво, а юноша раскрывался навстречу, невзирая на боль, на ледяной холод и бессилие.

Искало - и нашло.

То, чего Араон и сам о себе не знал, то, чего в себе не ощущал, не представлял, что этим владеет: золотой шарик, затаившийся глубоко внутри, под сорока покровами, под сотней оболочек - и к нему-то устремилось острие, нанизало на себя и потащило наружу, прочь.