Чтение онлайн

Кларисса, выставленная из собственной спальни и королевский представитель подчинились беспрекословно. В коридоре Гильом взял женщину под руку, вежливый даже сейчас. Ни мужской костюм для верховой езды, пропахший конским потом, ни знание того, что через полчаса им, возможно, придется стоять плечом к плечу в драке казначея не смущали. Это роднило его с Хельги - и еще больше с Фиором.

– Вы поступили на редкость разумно, госпожа Эйма. Я весьма признателен вам за участие. Можете не беспокоиться насчет обвинения в измене, король прекрасно понимает всю его нелепость. Ни вам, ни моему герцогу ничего не грозит, однако ж, мы должны позаботиться и о герцоге Скоринге. Его показания жизненно необходимы для блага государства.

"Господин казначей и тетрадь, - вспомнила женщина.
– Да, он будет на нашей стороне до последнего, ему нужна возможность личной беседы... но почему же он бездействует?"

– Я понимаю, какой вопрос вы хотите мне задать, - Гильом остановился на лестничном пролете.
– Госпожа Эйма, я ранее бывал в Шенноре и знаю, что, сумей даже я убрать с дороги коменданта и подчинить себе крепость, ведь в моем распоряжении отряды городской стражи, нам это нисколько не поможет. Именно поэтому я и ждал вашего с мэтром Тейном возвращения.

– Вы приняли верное решение, - спускавшийся по лестнице Леум одобрительно покивал.

Шедший за ним герцог Алларэ удивленно вскинул голову. Как Фиор ни старался не хромать, передвигался он все равно с видимым усилием. Рана над коленом была не столько опасна, сколько болезненна, и, должно быть, каждый шаг давался с трудом. Но на лице было куда меньше тревоги, чем до того - лишь напряженная сосредоточенность человека, который готовится к сложному и опасному делу. Должно быть, Тейн сумел его успокоить насчет грядущего конца света.

Кларисса вдруг осознала, что ничего не понимает. Всем грозила беда, вчерашнее кровопролитие столкнуло с гор лавину - и теперь оставалось ждать прихода в мир Противостоящего, разрушителя, или его помощника и соперника, который обманул герцога Скоринга, и один - смерть быстрая, а другой - медленная; но что-то изменилось, а женщине об этом не сказали. Зато Гильом Аэллас не оторвал коменданту его безмозглую голову и не пресек все безобразие. Почему?!

Через мгновение стало не до того: пол выскользнул из-под ног, и если бы не Гильом, бесцеремонно поймавший женщину за воротник, а потом прижавший к себе, она упала бы в обморок прямо на лестнице собственного дома. Сам он стоял незыблемой скалой, только недовольно нахмурил брови. Фиор вцепился в перила, Тейн побледнел, ненадолго утратив привычный всем цвет лица.

Показалось - в крышу ударила молния, прямо посреди ясного дня.

– Дела божественные нас больше печалить не будут, - тихо сказал Леум.
– Пора заняться человеческими.

"Несправедливо!
– губы шевельнулись, но звука не было, только безмолвный крик, рвущийся из груди: - Несправедливо, несправедливо!.."

Араону казалось, что он стоит далеко - не дотянешься, - от остальных, и видит все со стороны. Все. Всех.

Ханна Эйма - ладони прижаты ко рту, с трудом упихивают обратно даже не крик, а девичий рев, и лицо оплывает, сминается теплым воском, глаза набухают слезами. Еще немного, и плотина рухнет, и будет боевитая северянка рыдать в три ручья, вымывая всю боль...

Брат Жан - беспомощно вскинутая рука, пытающаяся схватить, удержать пустоту, но от ладони до чужого плеча - слишком далеко, и теперь остается только вспомнить о смирении, о принятии неизбежного. Губы едва дрожат - молится? Бранится про себя?

Андреас Ленье - встрепанный скворец, искривленные в досадливой гримасе брови, в глазах же - уже смирение, понимание того, что иначе быть не могло. Взгляд медика, заранее наполненный согласием с тем, чего нельзя изменить.

Альдинг Литто - безнадежным отчаянием и виной выбеленное лицо, распахнутый в продолжении несвоевременного "Нет!" рот, и сам - словно тонкая ветка, схваченная морозом - неживая, хрупкая, достаточно одного прикосновения, и переломится...

И - Алессандр Гоэллон, но тут уж смотреть нельзя, слишком больно. Взгляд огибает его, боясь обжечься, но приходит - к телу человека, который еще минуту назад был живым, а теперь совершенно ясно, что уже мертв, и это - несправедливо.

Потому что так быть не должно.

Вдвойне, втройне не должно быть - так.

В этот час и от этой руки.

Совсем недавно было - Араон напоролся на исполненный бесконечного удивления взгляд, и ему показалось, что с той стороны, с высоты того роста он лишь жалкая букашка, маленькая надоедливая вошь, причинившая слишком много хлопот. Сидящий среди прочих, достойных, маленький уродец, исток горестей и бед. Лишний, посторонний между остальных. Бывший король поднялся: хотелось отшагнуть за палатку, спрятаться, хотя бы подойти поближе к брату Жану.

– И вы здесь, Араон?
– губы разошлись в улыбке, потом жесткая ладонь скользнула по волосам, и тяжело упала на плечо.
– Неужели вы сумели меня простить?

Вопрос - без малейшей тени издевки, простой, прямой и куда тяжелее, чем давешняя оплеуха. Всерьез. Юноша задрал голову, пытаясь еще раз поймать взгляд; встретился с герцогом Гоэллоном глазами, и понял, как ошибся минуту назад. Никакого презрения, отторжения, приговора там не было и в помине, только все тот же вопрос, что только что прозвучал вслух.

Еще - тепло, что там всегда было, вот только Араон этого не замечал, не понимал, не умел признать, что, даже доводя герцога до бешенства, всегда оставался для него живым, а не помехой на пути младшего к престолу, не мусором, который нужно было убрать из-под ног.

В нем, в герцоге Эллонском, ничего не изменилось, ровным счетом ничего. Изменился сам Араон.

Виском принц чувствовал внимательный взгляд брата Жана, да и видел его краешком глаза: и настороженного, и с ободряющей улыбкой, но монах молчал, не вмешиваясь, предоставляя юноше право и возможность сделать все самому: что хочется и как хочется.

– Простите меня вы...
– шепотом ответил Араон.

Еще одно легкое прикосновение к волосам. Герцог Гоэллон молча кивнул и отвел взгляд, поставив на всем, что было до того, жирную точку. Несправедливые слова и незаслуженные оскорбления, смерть герцогини Алларэ и злые мысли - все это до сих пор имело над Араоном власть, и ни молитва, ни исповедь не могли снять тяжесть с души, а теперь все кончилось.

Суетливый лагерь двух совсем недавно встретившихся компаний вдруг обрел единство, деловитым волчком завертелся вокруг единственной оси. Наступившее утро выполаскивало тревогу, тоску и уныние, но дело было не в том, что стало светлее - Араон видел в темноте словно днем еще с момента ранения. Просто у всего появился смысл. Предметы наполнились вещностью и назначением, действия - точностью и осознанностью, а все, что происходило, стало не пустым, не напрасным.

Деловитая палатка, солидно укрывавшая припасы и кофры с вещами от налетевшего на рассвете легкого прозрачного дождика. Очень довольное собой горящее бревно, подогревающее воду в чумазом работящем котелке. Надменная шпага с крученой гардой поглядывала по сторонам - не идет ли кто чужой, и бахвалилась недавней славной победой, отбрасывая блики на землю, а утоптанная земля с удовольствием ложилась под ноги надежной опорой всем, кто по ней ступал.

Все было осмысленным - и неожиданная улыбка на губах слишком уж серьезного и чопорного барона Литто, и откровенное требование восхищения в глазах госпожи ди Къела, победительницы страшного врага, и смущение в каждом движении ее супруга, едва не оказавшегося пособником того врага, и прочие мелочи, которыми, словно костер - искрами, сыпал лагерь. И все лишь потому, что в этом лагере оказался тот человек, которого все разыскивали, а он - сам всех нашел.