Чтение онлайн

Эней выводит наших девчонок в свет, я их соправождаю. Знаешь, как бальзам на душу – в домах и сами порядки почти не изминились. Все так же спокойно можно сидеть в своей женской половине, курить и разговаривать. Тут же и детки приходят. Правда, я почти нигде невстречала таких больших семей, как раньше. Везде один-два ребенка, ну три-четыре. Вот только я ходила, знаешь, хотела навистить нашу Августу, ту, которая из Амельи, но не та, которая темнинькая, а которая была с косой длинной, помнишь? Оказывается, умерла уж давно. Видела ее дочерей, приятные женщины, очень на нее похожие. Но в доме у них не уютно – детей много, они справиться с ними немогут. Старшие за младшими не слидят, каждый сам по себе, одним словом, распустили потомство. Шум, крики, деруться. А матери – нет, чтобы ударить или наказать, сидят, курят или лица красят.

А в некоторых домах завили новые порядки – там женщин и мужчин сгоняют в одну комнату, а детей убирают в сад или детские. Так ниприятно, когда на тебя смотрят мужчины. Сколько раз замичала – такой высакамерный и наглый взгляд! Некоторые откравенно разглядывают женские зады. Зачем это нужно было делать? Играют музыку, прыгают, показывают ноги, много пьют – срам! Хохочут, как сброд уличный! И наши девки лезут в это непатрепство. Я незнаю, как с ними справиться. Ты представляишь, заняли комнату и запирли ее на замок! Бог знает, что они там вытворяют, за запиртыми дверями. Правда, я замочек-то выламала, так что всеравно могу за ними слидить.

Иногда приходишь, а они сидят навиду на окнах и смотрят на улицу. Мы всегда закрывали окна ставнями, чтобы нас небыло видно, а эти вон как! Да еще место такое ниудачное – по ночам охи-ахи до утра. Ну куда это годиться?! Я только окна закрою, приходит эта мерзавка, и снова все распахиваит. Взяла моду жалаваться отцу, а этот разиня все им позволяит, да даже на меня один раз начал наговаривать, что я «мешаю девочкам». Мешаю! Да я избила бы их, если б могла! Приводят каких-то вульгарных друзей, и мужчин в том числе. Сидят, пьют, смеються, танцуют! Августа, милая, и такое скотство у меня за стеной!!! А как они одеваються – срам! Стыд! На улицу без платков и шали, в каких-то балахонах, где все видно, штаны одевают, как мужчины! А вчера смотрю – одеваются, и на сиськи какие-то штуки натягевают, все в рюшах и жемчуге. И кошка эта так поварачивается ко мне и показываит мне эту срамоту – нравиться ли вам? Хотите и вам такой закажим? И смеются обе, гадины подкалодные! Ну я потом поймала свою и насисьник этот отняла и разорвала в клочки. Представляишь, до чего докатились? Я незнаю, как с ними бороться. Запру как-нибудь мерзавок и отниму все эти тряпки – девушки должны быть скромными, а не показывать каждой мрази все тело.

Но скоро это кончиться, милая моя подруга. Вчера приизжал один важный господин, я видела его в гостинной, ему Эней Нельку свою показывал. Та, конешно, свой поганый характер показала, но тот, похоже, мужик правельный, себе на уме. Выдрисирует он эту мерзавку. Вот тогда мое сердце и порадуится.

Надеюсь, ты скоро порадуишь меня своими письмами, здесь так одиноко. Нужно навернае Седну выписать, я так устаю с этими поганками. Может, и ты бы приехала ко мне – мы бы показали им, как нужно вести себя в обществе.

До скорого свидания,

твоя Маргарита.

(Групповой портрет. Холст, масло, 120х85. На картине комната в доме Фелисии S. Свет падает справа, из высокого зарешеченного окна, неясно обозначая на кремовой стене рисунок штукатурки, поверху, ближе к потолку, по стене идет легкий неброский рисунок из стилизованных лилий и павлиньих перьев. На переднем плане пять фигур. Фелисия S. сидит свободно, откинувшись на спинку узкой резной кушетки, одна рука покоится на коленях, другая грациозно поддерживает голову. Поворот головы царственный, взгляд мудрый и внимательный, длинные русые волосы, переплетенные золотыми лентами, падают на плечи и колени. На ней легкая зеленая туника с алым поясом, на руках и шее – тяжелые богатые украшения с зеленоватыми камнями. Рядом с ней, слева на кушетке две девушки. Полноватая блондинка с застенчивым лицом обращается к миловидной шатенке. Волосы Паулины убраны цветами шиповника, на шее тонкий шелковый шарф, прикрывающий плечи и руки. Она одета просто, в свободное платье, подобранное складками под грудью. В руке, лежащей на коленях, пучок маков, другая поднесена к губам в стеснительном жесте. Подле нее Сильвия рассеянно слушает, подняв глаза на Помпея, стоящего над ними, чуть левее от центра картины. Юноша иронично улыбается, наклонив голову в сторону Фелисии. В его золотисто-медных волосах поблескивает обруч, в руках он держит исписанный листок бумаги, одежда на нем селестийского покроя, лиловая рубаха с пунцовой каймой у горла и вдоль коротких, от плеч, рукавов. Леонель сидит на подоконнике, правее Фелисии. Она живо обернулась, будто услышав шутку, на губах неуловимая, скользящая полуулыбка, игривый, озорной взгляд зеленых глаз. Тяжелые кудри заколоты любимым гребнем, в ушах серьги матери, тяжеловесные, древние. На ней платье похожего покроя, как у Фелисии, светло-сиреневое с сиреневой вышивкой понизу. В руках, непринужденно опущенных на колени, начатая вышивка с бордовыми ирисами. Подпись на обороте: Помпей, Сильвия, Паулина, Фелисия и Леонель, рисовал Кассий Вер, декабрь, год 860)

(Дневник Паулины N., январь, год 861)

Дорогой дневник.

У меня сиводня на реткость не удачный день. Сиводня просто все против меня! Мне так одиноко и грусно. Нелл целыми днями пишит письма, занемается какими то расчетами и чутьли не зборами. Когда я спрашеваю ее, она отмахевается от меня. Вапще такое чуство, что ее подминили, она савсем неразговаривает со мной, у нее свои, ВАЖНЫЕ дела… Видемо, это все Фелисия ее баломутит. Она совсем перистала мне нравиться, и идти на ее празник я нехочу. Сильвия правельно говорит, она зазнайка, да и этово нидоучку я тоже нежилаю видеть! В добавок тетушка Рита разарвала чудесную вещицу, которую наконец то привизли от портного. Мне так нравилась эта штучка… Сиводня какой то день разачараваний. Наверное надо лечь спать. Тем более что скоро будит дождь - все небо почирнело.

Нелл сидит на окне и смотрит в соседний двор, на эти лысые деревья. У нее странное лицо. Хотя типерь у нее все время странное лицо, когда она думаит об этом селестийце. Сичас она навирника думаит о нем. Она бутто высыхаит от тоски, нехотела бы я так любить…

(Письмо Сильвии D. Паулине N., 7 января, год 861)

Здравствуй, милая Паула.

Возвращаю тебе твою чудестную рукопись. Ты великолепный человечек! Это было изумительно! Я получила незабываимое удовольствие, читая эту милую историю! Ты настоящий писатель, тебе обязательно надо продолжать писать. У тебя красивый стиль, и так мило описаны все переживания – я прямо претставляла себя на месте героини! И такие описания – все так описано, прям все претставляешь. Твоя Астериона такая милая, просто чудо, а Константин – настоящее чудовище! Отвратительный персонаж, как настоящий получился, так похож на одного моего знакомого. Тот прям такой же урод. Вот всегда это меня возмущало, что мужчины вечно увиваются за красивенькими, а стоит тебе иметь хоть малейший недостаток, так это прям как клеймо! Ведь они же такие глупые! Вот посмотри хотя бы на Августу – это просто образец глупости! Но все находят ее хорошенькой и этого достаточно, чтобы вокруг нее был рой симпотичных мужчин. А ведь она же замужем, ей не положено так себя выставлять. Сидела бы дома, нет, ей надо везде показываться со своим пузом. Смазливая выскочка.

Хотя знаешь, Фелисия раздражает меня куда больше. С красотульками вроде Августы еще можно бороться – ведь мы умные, а ум это куда больше привликательной мордашки. Но Фелисия… Я не понимаю, что в ней находят – ведь она страшная, как смертный грех, тощая, надменная, да еще и выскочка. Вечно говорит какую-то заумную ерунду, а все ей в рот смотрят. А знаешь почему? Потому что никто не понимает, что она там несет, но все хотят прослыть образованными и оригинальными!

А на Помпея ты вообще не обращай внимания. Он изо всех сил корчит из себя писателя, а на самом деле просто бездарь. Я как-то читала одну его историю, ничего не поняла, что он там накорябал – одни заумные новые словечки, и совсем неинтересно. Одно тщиславие и ничего больше. Я ему показывала мои стихи, он их тоже высмеял, мол, это нескладно и не модно! Как будто сам чего-то добился! И знаешь, я знаю, зачем он это делает – ему очень хочется казаться таким новым и умным, таким загадочным поэтом, возвышенным таким! А все для того, чтобы лазить в постельку к Фелисии. Вот увидишь – стоит ему где-то облажаться, как только она поймет, что никакой он не поэт, а самый настоящий выпендрежа и дурак, она его сразу бросит!

Так что не расстраивайся, милая моя! Не обращай внимания на дураков, ими полон мир. Мы с тобой умные и талантливые девочки! Вот увидишь – о нас еще все заговорят, а эти зазнайки еще свое получат.

Пожалуста, пиши! Я так хочу еще что-нибудь почитать из твоих историй!

Целую, твоя Сильва.

(Помпей K. Фелисии S., 11 января, год 861)

Привет, Лис.

Готовься, скоро будет вторая волна. Я сегодня весь день проторчал у Лакишей, ждал, пока мне соизволят передать бумаги от фамилии. У них как всегда было много народу. Говорили только о тебе, разумеется. Осуждали и завидовали как всегда, родная. Особенно старалась налить яду Августа. И, конечно же, свой козырь она приберегла напоследок, так что держись – письма она пустила едва ли не по рукам, так что вскоре имя твоего отца будет у всех на языках. Хотя мне кажется, ты зря волнуешься – любая из них откусила бы себе язык, если б могла иметь родителей такого происхождения. К тому же, эти письма сущая ерунда, им не стоит придавать значения – в тех кругах, где витают твои родовитые предки, на такое смотрят не то, что сквозь пальцы, но и сквозь платки, рукава и толстые передники…

Среди Лакишевого сброда есть еще одна интересная девочка, ты наверняка ее видела – старшая дочка чиновника из Кайены, Патриция. Заметил сегодня, что она скучает и почти ни с кем не общается. Хотел бы я с ней перекинуться хоть парой слов, да не знаю, как подступиться – уж слишком выдрессирована. В глазах бесенята, но от меня как от ладана. Может и оттого, что уж слишком твердят, что мы с тобой любовники. Вот уж в чем я меньше всего хотел бы быть обвиненным. Это так по-ханжески звучит. Я бы предпочел быть известным как развратник, негодяй и нигилист, это моему уху приятнее, ты знаешь.

Неприятная новость – отец пишет, что мне нужно срочно ехать в Селестиду. Надеюсь, это ненадолго, но все равно мне неприятно оставлять тебя в такое напряженное время. Попытайся пообщаться с этой Патрицией, может, она еще не потеряна. Обещаю привезти тебе из Селестиды новых книг.

Приписка: Едва не забыл. Ты спрашивала меня о рукописи Паулины. Извини, обещал никому не показывать и уже вернул. Но право, оно того не стоит. Со стороны она и впрямь производит приятное впечатление как неглупая девочка, но, я так думаю, это сказывается влияние Нелл. Ты вправе ткнуть меня, что я сам не идеален, признаю, я порой тщеславен и мой стиль не из идеальных, но я не встречал еще никого, кто писал бы хотя бы вполовину так как я, поэтому, я думаю, я имею право сказать свое мнение без прикрас. Паулина мне нравится, мне хотелось бы, чтобы наш опыт и идеи пошли ей на пользу. Но боюсь, что ничего не выйдет – все усилия просто пойдут в песок, она варится в своем мире, не пытаясь его осмыслить, а он у нее – насквозь типичен и шаблонен. Не спорю, она может интересно рассказывать, но приемы у нее из дешевых дамских романчиков, сюжетец примитивен, эмоции надуманы и раздуты… Все, чего ты добилась, что в ее «романе» нарисовался женский персонаж, обособленный от общества, которое его не понимает, но обожает, как и полагается. Впрочем, за Нелл я не беспокоюсь. Паулина ее не сможет испортить. Нелл хрупкая девушка, но у нее железный характер, когда дело касается ее убеждений. Я был удивлен, узнав ее ближе. Конечно, мы с тобой и раньше встречали незаурядных людей, но Нелл это нечто особенное, редкий, уникальный человечек. Если то, что ты мне сказала, правда, то я бы больше всего хотел ей помочь избежать такой судьбы.