Чтение онлайн

– А где борются?

– В клубе совторгслужащих.

– Много?

– Ой, много!.. И Али-Бурхан... И Дадико Барзашвили... Все...

– А билеты?

– Не журись!

– Верно, самые дорогие остались?

– Не журись, я говорю!

– Хорошее дело - не журись!

– Есть билеты... Понимаешь?
– радостно сообщил Петька, едва поспевая за мной.
– Один борец, Лева Анатэма-Молния, здоровый такой... тише, не беги так... здоровый такой... принес до папы ботинки чинить... Увидел меня и говорит: "Хочешь, хлопчик, на борьбу пойти?" Я говорю: "На какую борьбу?" Он говорит: "Как, разве у вас афиш еще нет?" Я говорю: "Нет". Он говорит... тише, Васька... он говорит: "Вот негодяи, еще не выклеили афиши, - говорит, - сбора не будет..." Тише... И дает мне сразу три контрамарки. "На тебе, говорит, - приходи в клуб, посмотри, как я положу чемпиона Азии Али-Бурхана. А за это, - говорит, - скажи всем своим знакомым, что мы приехали... И выступаем у совторгслужащих".

– А ты сказал?

– Спрашиваешь! Целый день бегал, говорил, всем хлопцам сказал... До Сашки Бобыря на Подзамче бегал...

Не верилось - правду ли говорит Петька? Стриженный под польку, с большими мясистыми ушами, он бежал вприпрыжку рядом со мной по тротуару и тяжело сопел.

– А где контрамарки?
– спросил я.

– Есть... есть...

Петька залез в карман штанов, потом в другой и остановился.

– Погоди, где ж они?
– бледнея, спросил он.

Мне даже показалось, что мокрая прядь волос зашевелилась на Петькином лбу, но тут Петька подпрыгнул и быстро сунул два пальца в кармашек рубашки. Он вытащил оттуда сложенную вдвое розовенькую бумажку.

– Фу... Напугался!
– сказал он с облегчением.
– Думал, потерял. Смотри!
– И Петька на ходу развернул бумажку. Действительно, в потной его руке было три билета.

– Это ж настоящие билеты!

– Ну не все равно - билеты чи контрамарки. Факт - пройдем.

– А третий куда?

– Третий? Продадим и конфет купим.

– "Конфет, конфет"!
– передразнил я Петьку.
– Ты что - маленький?.. Давай, знаешь, лучше... возьмем Галю на борьбу...

– Галю? А она разве дома? Давай, если дома!
– быстро согласился Петька.

Галя, к счастью, оказалась дома, и мы не дали ей даже переодеться. Она пошла с нами в город в простеньком сером сарафане, набросив на плечи вязаную голубую кофточку-безрукавку.

Уже издали, выйдя из переулочка на Центральную площадь, мы заметили, что борьба еще не начиналась: все восемь окон зала клуба совторгслужащих были освещены. А часы на городской ратуше показывали четверть десятого. Одно из двух: либо начало назначили в десять, либо не пришла публика.

Мы подошли ближе и увидели, что еще не собралась публика. На дверях клуба висела длинная, напечатанная оранжевыми буквами афиша, но мы не стали ее разглядывать, а по узенькой каменной лестничке поднялись на второй этаж. Петька Маремуха отдал контролеру, седенькому старичку в зеленой вельветовой куртке, наши билеты, старичок оторвал контроль и дал нам дорогу.

В ярко освещенном зале были выстроены простые сосновые скамейки. В зале недавно вымыли пол, он весь был покрыт мокрыми пятнами, даже на скамейках поблескивали капли воды. Я стер рукавом воду с наших мест, и мы уселись.

– Хорошие места, правда?
– гордо спросил Петька и оглянулся.

– Ничего, - сказала Галя.
– Но там, в первом ряду, было б лучше.

– Ну, лучше!
– протянул Петька.
– Ничего не лучше. Ты просто ничего не знаешь. Это если театр, тогда лучше, а борьбу надо отсюда, с четвертого ряда, смотреть.

– Почему с четвертого?
– поддерживая Галю, сказал я.
– С первого же лучше видно?

– Лучше-то лучше, но там сидеть опасно. Ты знаешь, что в Проскурове было? Там один борец другого как схватил да как бросил его через себя, а тот как полетит в зал и ногами одну женщину чуть-чуть не убил. В больницу увезли. Правда, правда! Не смейтесь.

– Я одного не понимаю, - сказала Галя, - отчего все эти борцы такие здоровые?

– Ну, отчего!
– важно ответил Петька.
– Во-первых, они каждый день выжимают гири, а потом - ты знаешь, что они кушают? Не знаешь? Думаешь, как обыкновенные люди? Совсем нет. Во-первых, они едят сырое мясо - раз? Посолят и едят. Потом они пьют сырые яйца. И кровь пьют...

– Ну, это ты, Петька, не ври, - перебил я Маремуху.
– Откуда кровь?

– Откуда?
– выкрикнул Петька и даже вскочил от обиды.
– Ты думаешь, я вру, да? А вот и не вру. Ты знаешь, что меня сегодня Лева Анатэма-Молния спросил? Вот догадайся.

– Не знаю.

– А вот что. Вышли во двор, а он говорит: "Скажи, Петя, где у вас здесь можно крови достать?" Я говорю: "Какой крови?" А он смеется и говорит: "Ты не пугайся, не пугайся, не человечьей. Мне, - сказал, - обыкновенная кабанья кровь нужна, сырая. Я должен пить сырую кровь".

– Ну, а ты что ему сказал?
– спросил я.

– Идите, говорю, до колбасника Гржибовского, он каждый день кабанов режет, у него есть.

– Ну и сбрехал. Откуда каждый день?
– сказал я Петьке.
– Это раньше, до революции, он резал каждый день, а после того как убили его Марка, он хвост совсем поджал. Теперь он режет только перед ярмарками, когда базар.

– Много ты знаешь, - протянул Петька обидчиво.

– А вот и знаю. Что я, не жил рядом с ним? Жил. И все видел. Тихий он стал - как-никак сын петлюровец был у него и бандит...

– Значит, сырая кровь силу прибавляет. Смотри! А я не знала!
– сказала Галя.

– Еще бы, - ответил Маремуха уверенно, - она здорово полезна. Ты же знаешь Сашку Бобыря? Так вот у этого Сашки была самая настоящая чахотка. Он кашлял - спасу нет. Тогда его мама стала его лечить. Каждый день утречком Сашка ходил на бойню и пил там сырую кровь. Много выпил. Стаканов сорок выпил. И что ты думаешь? Поправился. Да и сейчас иногда пьет. Говорит вкусная.

– Фу, противно!
– Галя поморщилась и закрыла глаза.

– Тише, смотри!
– сказал Петька.

В зал один за другим вошли музыканты из пожарной команды. В медных, хорошо начищенных касках, в плотных желтых куртках, с большими серебряными трубами, они прошли, тяжело стуча сапогами, в угол зала, под сцену, и стали рассаживаться. Ноты были приколоты у музыкантов на спинах, лишь первая четверка не имела перед собой ничего - видно, все они играли по слуху. Капельмейстер Смоляк - низенький горбатый человек в белой вышитой рубашке, подпоясанный сыромятным пояском, лысый и большелобый, поднял палочку, и оркестр заиграл для начала веселый марш "Прощание друзей". Под звуки этого громкого марша из фойе, из курилки, с улицы стала сходиться публика. Мне было не по себе: казалось, что билеты наши фальшивые и нас могут вывести. Было неприятно и то, что рядом с нами никто не сидел, неуютно было.

В эту минуту из двери, ведущей на сцену, вышел Котька Григоренко. Этого еще недоставало!

Важный и нарядный, в батистовой рубашке, сквозь которую ясно просвечивали упругие мускулы, подпоясанный кавказским ремнем с воронеными язычками, Котька медленно спустился по лесенке и, покачивая плечами, как борец, подошел к первой скамейке и уселся.

Трудно было удержаться, и я сказал Гале как можно ехиднее:

– Гляди, кавалер твой пришел.

– А брось!
– сказала Галя безразлично и даже рукой махнула, но, видно, ей неприятно стало, что Котька не поздоровался с ней. Погас свет, и занавес зашевелился. Петька Маремуха заерзал на скамейке. Подымаясь, занавес накручивался на деревянную палку. Вот свернулась лира, и мы увидели освещенную сцену. Декораций не было, лишь позади висел черный кусок сукна.