Чтение онлайн

Панна Гацька

Впала зненацька

И з велькей милосци

Поломала соби косци...

Ну его! С минарета прыгать не буду. А вдруг я, как эта панна, не убьюсь, а только поломаю себе кости, а потом хлопцы смеяться будут. Скажут, здоровый бугай, в этом году трудшколу окончил и пытался на себя руки наложить.

Надо кончить жизнь иначе. Но как? Вот чудак! Я совсем забыл о пистолете. Пальнул сам в себя - и готово. И ходить никуда не надо. Оставлю записку родным - и тут же в кухне... Засуну дуло в рот да как пальну! А потом все прибегут, тетка будет плакать: может, и отец заплачет, пожалеет, что сказал "посмотрим".

Но ведь я ничего этого не увижу! Я-то буду мертвый! Что мне с того, что кто-то по мне заплачет? Какой интерес?

Напрямик через кладбище возвращаться было, конечно, гораздо ближе, но очень уж сумрачно там стало вечером, и я, обогнув полями кладбищенскую ограду, пошел в город по мягкой проселочной дороге. Там, около дороги, сидели два каменотеса и высекали из куска гранита памятник. Их зубила, подгоняемые молотками, звонко выцокивали.

Интересно, мне поставят памятник, если я покончу с жизнью? Нет, не поставят. Даже и на кладбище не похоронят, а зароют где-нибудь на пустыре, как бездомного щенка.

Во дворе совпартшколы, возле железных ворот, стояли Марущак и Валериан Дмитриевич Лазарев. На Лазареве был старенький, потертый на локтях чесучовый китель, соломенная шляпа. Я даже не поверил сперва, что это Лазарев. В тот день, когда мы уговорились с Марущаком пойти к Лазареву, его дома не было. Пришли, а жена сказала нам, что Валериан Дмитриевич уехал в Киев на конференцию учителей. Мы решили сходить к нему позже, как только он приедет.

– Здравствуйте, Валериан Дмитриевич, - сказал я, снимая шапку.

– А, Манджура! Здравствуй!
– ответил Лазарев рассеянно.
– Ты что, разве здесь живешь?

Мне стало еще обиднее: Марущак не только познакомился с Лазаревым без меня, он даже не сказал Валериану Дмитриевичу, кто первый направил его к нему.

– Здесь. Видите, вон там, в белом флигеле, - сухо ответил я и только собрался уходить, как за спиной у меня раздался спокойный, знакомый голос отца:

– Может, ты все-таки пообедаешь?

– Я не хочу, тато. Я уже обедал.

– Где же ты мог обедать, Василь?
– спросил отец, улыбаясь.
– В каком таком ресторане?

– И совсем не в ресторане. Я у... Петьки Маремухи обедал...

– Ну, невелика беда. Пообедаешь еще раз. Пойдем, - сказал отец.

Когда мы уходили, я слышал, как Лазарев сказал Марущаку:

– Итак, договорились - после занятий?

– Приходите обязательно. Будем ждать!
– ответил Марущак.

"Зачем я ему нужен?
– медленно шагая вслед за отцом по траве, думал я.
– То молчал-молчал и укорял меня, а теперь нежности пошли - обедать позвал. Нужна мне его нежность!"

Широкая спина отца с выступающими лопатками покачивалась в такт движению, край белой рубашки был запачкан типографской краской.

– Между прочим, Василь, - сказал отец, оборачиваясь, - меня интересует: в какое время ты успел пообедать со своим Петькой? Я недавно проходил по Заречью и зашел к ним. А Петька говорит: "Почему, скажите, Василь не заходит ко мне? У меня дело к нему есть". Ты бы зашел, Василь.

Отец снова припер меня к стене.

– Молодой человек! Молодой человек!
– послышалось сзади. Нас догонял Марущак.
– Товарищ Манджура, - спросил он у отца, - ничего, если я твоего хлопца задержу?

– Только недолго, а то и так его обед уже простыл, - разрешил отец и направился к лестнице флигеля.

И только он скрылся во флигеле, Марущак спросил:

– Василь, кто тебе рассказывал о привидениях?

– А что?

– Да ты не бойся, мне просто интересно.

– Маремуха говорил...

– Он твой приятель или как?

– Приятель.

– А ты не можешь у него порасспросить, от кого он это слыхал? Только, знаешь, осторожненько так, между прочим.

– Могу.

– Только не налетай особенно, пусть сам все расскажет. Понятно? Значит, расспросишь?

– Расспрошу.

– Ну и ладно. Валяй тогда обедай!

За обедом, поедая чуть теплый густой гороховый суп, я все никак не мог догадаться: знает тетка, куда делись ложки, или нет? Пока я обедал, отец, сняв покрывало, улегся на кровать и взял газету. Он читал газету, шурша газетными листками, и за все время не проронил ни одного слова. Тетка тоже молчала. Не то они повздорили, не то вдвоем рассердились на меня. Так и не поняв ничего, я доел сладкую пшенную кашу с холодным молоком и потихоньку вышел на крыльцо.

Из окон курсантского общежития доносилась веселая песня:

Так громче, музыка, играй победу:

Мы победили - и враг бежит...

Гони его!

Так за союз рабочей молодежи

Мы грянем громкое ура! ура! ура!

Как я завидовал сейчас курсантам! Я завидовал тому, что они старше меня, я завидовал их веселью. Ну почему я не родился лет на семь раньше! И с петлюровцами мне бы удалось повоевать, и, может, меня где-нибудь ранили бы в бою, и был бы я, наверное, комсомольцем. А так что?

В эту минуту на дереве запел скворец.

Как только мы переехали сюда, я заметил, что под крышей флигеля свили себе гнездо скворцы. Они изредка залетали туда, юркие, рябенькие, с темно-синим отливом. А недавно я уже слышал писк птенцов. С каждым днем птицы пищали все громче; когда подлетал к гнезду старый скворец, они высовывали из дыры в стене желтые клювы, и каждый из них норовил первым ухватить принесенного червяка. Целыми днями из-под крыши слышался громкий писк: лишь к вечеру, когда солнце скрывалось за кладбищем, накормленные досыта птенцы затихали, а довольные и усталые старики-скворцы взлетали на соседнюю акацию и начинали петь. Вот и сейчас какой-то из них затянул свою вечернюю песню. Сквозь редкую листву акаций я видел черную грудку птицы, задранный кверху тоненький и дрожащий его клюв. Скворец то передразнивал иволгу, то запевал соловьем, то свистал, как чиж, то чирикал совсем по-воробьиному. Он пел все громче и надрывистее, стараясь перекричать голоса курсантов. Я загляделся на скворца и не заметил, как ко мне подбежал Петька Маремуха. Он запыхался и покраснел.

– Я... меня не пускали к тебе... Насилу уговорил... часового... Давай...

Я глядел на Петьку и ничего не понимал.

– Давай... побежали.

– Куда?

– Ты ничего не знаешь?.. Побежали...

– Да куда, скажи?..

– Борцы приехали!
– выпалил Петька.

Этих слов было достаточно, чтобы я, забыв обо всем, побежал за Петькой на улицу.

Уже за воротами Петька на ходу бросил:

– Я не знаю, когда начало. Может, в десять, а может, в девять. Но если в девять часов, тогда опоздали.