Чтение онлайн

– А я говорила им, – Софи сидела на лавке под окном, помогая мне чистить клубни топинамбура маленьким, тупым ножиком и сразу же мыла их в тазике с водой, что стоял у её ног, – а они не верили.

– Что говорили?

Софи улыбнулась и повела плечом:

– Что готовить, это легко, было бы с чего. И работа на кухне, мол, не работа даже, а почёт и забава в одном лице.

– Милах небось сказал? – рассмеялась я.

– Угу… – старательно выскабливала она кончиком ножа тонкую кожуру из особенно неудобных участков клубня.

– Так чего мы мучаемся? – поднялась я с пола, где на расстеленном полотенце перебирала фасоль. – Нужно его и позвать, раз умный такой!

Совсем недавно мы выяснили опытным путём, что для того, чтобы малышня не мешала работать, нужно её попросить помочь… К сожалению, когда дело касалось трудоёмкой и монотонной работы, надолго детей не хватает и, от греха подальше, они спешат ретироваться из помещения, прячась от трудностей и дел где-то в недрах дома.

Таким образом, за эти пол дня, что мы с Софи провели на кухне, здесь побывало двенадцать ребят, что попеременно заверяли нас в своём желании помочь.

А работы и правда было много! И разной, каждому на выбор: следить за огнём в плите и каминах. Заготовить хвороста про запас и хотя бы на завтра. Мыть и чистить овощи. Наносить воды для приготовления обеда и ужина. Принести воды для купания малышей на ночь и стирки. Сама стирка, штопанье одежды. Нарезка трав для лекарств и для супа (сейчас это было одним и тем же, выбирать здесь особо не приходилось). Помочь мне перебирать крупы и бобы, которые, как оказалось, принесли с собой «дети Гейла». Помыть баночки и бочонки для будущих заготовок на зиму. И многое другое…

Милаха я нашла сражающимся с крапивой. С красными по локоть руками из-за ответных ударов противника, но счастливого до невозможности. Сама ему разрешила недавно выйти, и вот результат.

Меня даже потянуло сказать ему, что раз уж он крапиву уложил, зная, что я и её собиралась заготовить на зиму для кровоостанавливающего настоя и ради витамин, то пусть теперь он порежет толстые стебли и положит сушиться!

Но, знаю, что делать этого ни один ребёнок не будет. Потому что «кусачку» бить весело и ничего, если она ответит на это. А вот в «мирное время» позволять ей себя кусать, это с родни издевательства и преступления над собой.

Да и я выбрала для малыша дело «поинтереснее».

– Кто говорил, что на кухне работать, это забава, Милах?

Он осторожно, будто мог сломать важный для себя инструмент, положил палку к своим ногам и поднял на меня своё недоумённое, светлое личико:

– Я?

– Ты-ты, – кивнула, сдерживая улыбку, – поэтому, идём!

Так я и вернулась к Софи с помощником, отобрала у неё ножик, которым, чтобы порезаться, нужно было ещё очень постараться, и посадила за чистку топинамбура Милаха.

Софи перебралась ко мне на пол, садясь рядом на коленки, и безропотно взялась перебирать своими тонкими, белыми пальчиками фасоль.

И теперь рябые, красные и белые бобы с глухим стуком принялись падать в баночки куда более живо и весело!

За работой и негромкой беседой обо всём на свете и ни о чём, мы не сразу поняли, что Милах всё так же сидел на лавке и терпеливо, медленно-медленно орудовал ножиком.

– Какой ты молодец, – похвалила я его, сдувая со лба выбившуюся тёмную прядь волос.

Косынка меня не спасала, а лентами или верёвочками я так и не научилась крепко схватывать волосы в хвост.

– Ну, так, хоть и не мужское это дело, – пробормотал Милах и высунул кончик языка от старательности, – но я, – поднял он на нас горящий решимостью взгляд, – мужчина! А мужчины должны отвечать за свои слова.

От умиления я едва не прослезилась. Но ничего ему не ответила, боясь смутить и сбить этот хороший, правильный настрой, за который его можно было лишь похвалить.

Или даже, более того – уважать.

Софи оценила тоже, но, как и я, промолчала. Только вот не удержалась и, сдерживая улыбку, как бы невзначай придвинула к Милаху ещё одно ведро с неочищенными клубнями.

Милах тяжело вздохнул, но с места своего даже не поднялся. Только к высунутому кончину языка прибавились ещё и сосредоточенно-недовольно сведённые к переносице бровки.

– Марьяна, – тихо проговорила Софи, подсаживаясь ко мне ближе и убедившись, что Милах не вслушивается, продолжила: – а Рейн ещё вернётся к нам?

– Должен… – я почему-то была уверена и только сейчас задумалась, почему?

Не наивно ли было предполагать, что и предложение он сделал мне всерьёз? Пусть метка с его именем так и оставалась на моей руке, я чувствовала её.

Да и верить без всяких доказательств в его невиновность, не глупо ли?

И… влюбляться в императора, да ещё и не человека, разве не странно?

Из раздумий меня вывел очередной тихий-тихий вопрос:

– Сердишься на меня?

Я часто заморгала, не понимая о чём она.

– Прости, что?

Софи опустила взгляд:

– За то, что он оказался твоим, а думала о Рейне я…

Я не нашлась сразу, что ответить. Не считаю, что у неё всё было всерьёз. Хотя, должно быть, для Софи это не так. Если вспомнить саму себя в пятнадцать, то каждая влюблённость воспринималась «той самой и единственной, до конца».

И как тут ответить, чтобы не обесценить и не задеть?

– Я тебя понимаю, – проговорила осторожно. – Я скорее ожидала, что сердиться будешь ты.

Софи подняла на меня какой-то отчаянный взгляд, будто с вызовом. Но голос её прозвучал твёрдо и спокойно:

– О, нет, ты же не специально и сама не выбирала этого. Ведь так? – всё-таки добавила она.

– Так, – улыбнулась я.

– Хорошо… – вернулась Софи к работе. – А Гейл, считаешь, я нравлюсь ему, или мне кажется?

Я ответила, как действительно думаю:

– Ты не могла не понравиться… Но он настораживает меня. Лучше скажи, что думаешь об Иве? Его ты знаешь куда лучше, он кажется надёжнее и роднее.