Чтение онлайн

— В пятницу я ходила к врачу…

— К врачу? Все нормально?

— Недомогание…

— Пройдет…

Она рассмеялась громко и сказала:

— Да нет… Это приятное недомогание…

— Не понял…

— Поздравляю, любимый, я уже два месяца беременна…

Большой грузовик притормозил перед домом Якобяна… Фургон был наглухо закрыт, за исключением нескольких зарешеченных окошек. Пиная и толкая Таху аль-Шазли огромными ботинками, солдаты подтащили его к машине. Перед тем как бросить его в фургон, ему завязали глаза черной повязкой, заломили руки за спину и нацепили наручники. Он почувствовал, как металл сдирает кожу с запястий. Фургон оказался до отказа набит арестованными. На протяжении всего пути они не переставали выкрикивать «Нет бога, кроме Аллаха! Ислама! Ислама!», как будто эти лозунги помогали им преодолеть страх и напряжение. Охрана не трогала кричащих, но машина рванула вперед на предельной скорости, и арестованные попадали друг на друга. Вдруг фургон затормозил, и они услышали скрип старых железных ворот. Грузовик поехал медленнее, потом снова остановился. Задняя дверь открылась, и взвод солдат с криками и бранью, поснимав форменные ремни, принялся избивать ими вываливающихся из машины студентов. Их крики заглушил лай полицейских собак. Таха сразу же попытался бежать, но огромный пес прыгнул на него, повалил на землю и стал рвать ему клыками грудь и шею. Таха перекатился на спину, чтобы защитить лицо от собачьих клыков. Он думал о том, что они не дадут собакам растерзать их до смерти, но если будут погибшие, то они попадут в рай. Юноша держался и повторял про себя аяты Корана, вспоминал отрывки из проповеди шейха Шакира. Он ощутил, что сначала физическая боль достигает предела, когда ее совсем уже невозможно вынести, а потом чувствительность постепенно пропадает… Вдруг как по команде собаки остановились. Несколько минут арестованные продолжали лежать во дворе. Потом солдаты снова принялись жестоко их избивать и уводили одного за другим. Тахе показалось, что его толкают вдоль длинного коридора. Затем открылась дверь, и он вошел в большое помещение с густым от сигаретного дыма воздухом. Он начал различать голоса сидящих офицеров. Они обменивались привычными репликами и смеялись. Затем один из них встал, дал ему пощечину и проорал в лицо:

— Имя, твою мать!

— Таха Мухаммед аль-Шазли.

— Что-о? Не слышу.

— Таха Мухаммед аль-Шазли.

— Громче, ублюдок.

Таха прокричал как можно громче, и офицер дал ему пощечину. Издеваясь, он повторил вопрос еще три раза. Затем на Таху обрушились новые пинки и удары, и он упал на пол. Его подняли, и тут он впервые услышал тихий сиплый голос, говоривший уверенно и спокойно. Никогда больше в жизни Таха не забудет этот голос:

— Отставить всем… Хватит битья… Этот мальчик кажется разумным и сообразительным… Давай, сынок, подойди сюда…

Его подтолкнули в ту сторону, откуда раздавался голос. Таха убедился в том, что этот человек был главным. Он сидел за столом по центру.

— Как тебя зовут, малыш?

— Таха Мухаммед аль-Шазли.

Ему было трудно говорить, во рту чувствовался обжигающий вкус крови… Начальник продолжал:

— Таха, видно, что ты хороший, воспитанный мальчик. Зачем ты, сынок, делаешь такое с собой?! Ты понимаешь, что с тобой происходит?! А дальше? Считай, что пока ты еще ничего не видел! Посмотри на этих военных. Они так и ждут момента отделать тебя как следует. Ночью они пойдут по домам есть и спать, но придут другие, они будут избивать тебя до утра, а утром вернутся из дома прежние и будут бить тебя уже до поздней ночи… Тебе нравится так — давай, но если сдохнешь, мы закопаем тебя прямо там, где стоишь… Нам все равно… Ты не сравнивай себя с нами… Мы правительство… Ты, Таха не стоишь своего правительства… Ты понимаешь, в какую беду ты попал? Послушай, дорогой… Хочешь, освобожу тебя прямо сейчас? Ты хочешь пойти к родным, к отцу, матери? Они сейчас беспокоятся о тебе…

Последнюю фразу он произнес так, как будто ему уже надоело откровенничать. Таха почувствовал, как сильная дрожь пробежала по его телу. Он очень старался держаться, но не сумел, из его горла вырвался резкий, похожий на вой звук, и он расплакался жгучими слезами. Офицер подошел к нему, похлопал по плечу:

— Нет, Таха… Нет, не плачь, дорогой. Мне, правда, жалко тебя… Послушай, умница… Ты дашь нам сведения о твоей организации, и я обещаю выпустить тебя в тот же миг… Ну, как?

— Ни в какой организации я не состою… — прокричал Таха.

— А зачем хранишь «Хартию исламского действия»?

— Читал…

— Это, дорогой, книга организации… Давай, Таха, говори… Бог ведет тебя… За что ты отвечаешь в организации?

— Я не знаю никаких организаций.

Опять посыпались удары. Таха почувствовал, как боль снова переходит свою критическую точку, чтобы стать лишь мыслью о чем-то далеком. Голос начальника звучал по-прежнему спокойно:

— Зачем так, сынок… Почему не расскажешь, что знаешь, и не спасешь себя?

— Клянусь великим Аллахом, паша, я ничего не знаю.

— Как хочешь, это будет твой грех… Подумай, я здесь — единственный добрый человек… Эти офицеры — безбожники и подонки, они не только бьют… Они творят ужасные вещи… Будешь говорить или нет?

— Клянусь великим Аллахом, я ничего не знаю.

— Баста… Дело твое.

Как только офицер произнес это слово, словно оно было сигналом, на Таху набросились со всех сторон. Его опрокинули на пол, и множество рук приподняло его галабею, сдернуло нижнее белье. Он сопротивлялся, как мог, но на него навалились, пригвоздив тело к полу руками и ногами. Пара огромных ладоней, протянувшихся к нему, взяла его за ягодицы и раздвинула их. Таха почувствовал, как что-то твердое всаживают ему в проход и как рвутся внутренние ткани. Он стал кричать. Кричал изо всех сил. Вопил, пока не почувствовал, что и глотка его разодрана.

С приходом зимы Абд Раббу начал новую жизнь…

Закончился срок его службы в органах безопасности, и он навсегда снял свою форму, переоделся в европейскую одежду и приступил к работе в новеньком киоске. Он сразу же послал за своей женой Хадией и малышом Уаэлем в Верхний Египет, и они зажили вместе в комнатке на крыше дома Якобяна, которую снял для них Хатем Рашид. Абду чувствовал себя лучше и даже пополнел. Его жизнь была устроена, он уже не имел такого жалкого вида, как человек, призванный на военную службу, а стал похож на молодого и успешного каирского торговца, уверенного и энергичного (хотя продолжал говорить на грубом диалекте Верхнего Египта, ходить с грязными нестрижеными ногтями и желтыми от курения и остатков пищи зубами, не знавшими зубной щетки). От продажи сигарет, сладостей и прохладительных напитков он имел неплохую выручку. Жители крыши приняли Абду с семьей так же, как и всех новых соседей: с радушием осторожностью и любопытством. Но шли дни, и соседи полюбили Хадию, жену Абду, за ее стройную, ладную фигуру черную галабею, смуглую кожу, темно-синюю татуировку на подбородке, верхнеегипетскую готовку и ее асуанский говор, над которым они ухахатывались, передразнивая его… Абду сказал соседям, что работает поваром у Хатема Рашида, но те ему не поверили: они знали и об ориентации Хатема, и о том, что Абду остается ночевать у него по крайней мере дважды в неделю. Между собой они посмеивались над этими «ночными блюдами», которые Абду якобы готовил для хозяина. Они знали правду и принимали ее. В целом их отношение к оступившемуся человеку зависело от того, насколько он им нравился. Если они не любили его, то настраивали себя против, выступали защитниками морали, ругались с ним вдрызг и запрещали своим детям с ним общаться. Но если любили, как Абду, прощали и относились как к несчастному, заблудившемуся человеку. Они повторяли, что, в конце концов, все предрешено и предопределено, и скоро Всевышний, хвала Ему, наставит его на верный путь. «Были люди и порочнее, но Бог наставил их на путь истинный, и они стали святыми», — говорили они, причмокивая и сочувственно качая головой… Жизнь Абду была практически безоблачной, и лишь отношения с женой оставались напряженными. Хадия была довольна новой благополучной жизнью, но что-то острое продолжало колоть и сжигать ее изнутри. Иногда тревожное чувство поднималось, временами пряталось, затаивалось, но не уходило насовсем. Когда он возвращался к ней утром после ночи, проведенной у Хатема, был смущен и нервозен, избегал смотреть ей в глаза и за малейшую оплошность набрасывался на нее. Она ветречала эту раздражительность грустной улыбкой, которая еще больше выводила его из себя, и он кричал:

— Скажи же что-нибудь, дура…

— Да простит тебя Бог… — тихо отвечала Хадия и скрывалась с глаз, чтобы он успокоился. А когда они в постели занимались сексом, Абду часто думал о своем любовнике Хатеме. Он чувствовал, что она читает его мысли, и передавал свое беспокойство каждой клеточке ее тела. Он был с ней излишне агрессивным, как будто хотел запретить ей думать о его нетрадиционной связи или наказывал ее за то, что она об этом догадалась. Когда он кончал, то ложился на спину, зажигал сигарету и молча глядел в потолок. Она лежала рядом, но что-то колкое и острое продолжало витать в воздухе. Они не могли не замечать этого, но и открыться друг другу не было сил. Только однажды Абду поддался странному внутреннему порыву… Он уже устал все скрывать, на сердце было тяжело, и в глубине души ему хотелось, чтобы Хадия высказала ему все в лицо, вместо того чтобы продолжать мучительную двусмысленность их отношений. Если бы она вспылила и обвинила его в извращениях, он бы освободился от груза лжи, признался бы во всем, и объявил, что просто не может избавиться от Хатема, потому что им нужны деньги… Вдруг он сказал ей:

— Знаешь, Хадия… Этот Хатем-бей — очень хороший человек.

— …

— Если бы ты знала, как он щедр к нам!

— …

— Что ты молчишь?!

— Никакой он не добрый… Все дело в том, что ты верный слуга и ему очень нужна твоя помощь в домашних делах…

Так она всегда оправдывалась перед соседями. На этот раз она произнесла эти слова резко — он нарушил то безразличие, которым она прикрывала свое неудобное положение. Абду раскаялся, что поступил опрометчиво и, желая успокоить жену, произнес:

— Дорогая, надо сказать ему спасибо, он сделал нам столько добра…

— Какое добро, каждый действует в своих интересах. Тебе и мне это понятно… Бог накажет нас из-за этого Хатема, за все дела, за каждый день…

Ее слова были как камень, и он замолчал. Он отвернулся к стене, жалея самого себя… Она пододвинулась ближе, взяла его ладонь в свои руки, поцеловала ее и нежно прошептала:

— Ох, отец Уаэля… Храни тебя Бог, дай тебе и нам средства к существованию, заработанные не во грехе… Я хочу, чтобы ты накопил денег и открыл свой собственный киоск и ни с кем не связывался — ни с Хатемом, ни с кем другим…

Подобно большим странам-колонизаторам, Маляк Халля стремился к экспансии и господству. Какая-то внутренняя, не дающая покоя сила побуждала его присваивать все, что лежало на доступном расстоянии, какую бы ценность это ни представляло и какие бы средства для достижения цели ни приходилось выбирать. С тех пор как он прибыл на крышу, Маляк не переставал действовать во всех направлениях… Началось с ничейной маленькой ванной площадью метр на метр справа от входа. Как только Маляк ее увидел, в его голове созрел план захвата. Он выставил перед ней пустые картонные коробки, затем начал переносить их внутрь ванной, и так, шаг за шагом, завладел комнаткой, запер ее на большой замок и положил ключ в карман под тем предлогом, что в ящиках товары, которые могут украсть, если ванная будет стоять открытой. После ванной он завладел большой нишей на крыше, завалив ее старыми неисправными швейными машинками. Жильцам (естественно, возмущенным таким поворотом дела) он объяснил, что скоро придет человек, который при первой же возможности заберет их в ремонт. Однако мастер вечно не мог прийти в назначенное время, в последний момент связывался с Маляком по телефону и сообщал, что случилось ЧП, но он обязательно зайдет через недельку или максимум две и заберет машинки… Так Маляк тянул и тянул время до тех пор, пока факт самозахвата не стал очевиден. Тогда он устранил глубокую нишу в стене крыши одним внезапным штурмом: менее чем за час плотники закрыли нишу деревянной дверцей и повесили на нее замок, ключ Маляк взял себе. Так он сумел разжиться дополнительным чуланом для хранения своих товаров… В стычках с соседями Маляк, подобно политикам переходного периода, реагировал на возмущение и протест по-разному: то стремился всех успокоить и замять тему, то, если этого было не избежать, мог разругаться насмерть. На руку Маляку было и то, что уважаемому Хамиду Хавасу, разославшему жалобы практически всем чиновникам страны, наконец-то удалось аннулировать вынужденный перевод в Каир и вернуться в родной городок аль-Мансура. Таким образом, Маляк освободился от упрямого противника, который взялся было разрушить его план захвата крыши. Однако такие мелкие приобретения, как ванная и чулан, лишь слегка утолили страсть Маляка к обладанию недвижимостью — в такой степени великий полководец мог быть удовлетворен победой в шахматной игре. Маляк мечтал разыграть такую партию, чтобы заполучить добычу покрупнее: отхватить как-нибудь славный кусочек земли или завладеть большой квартирой после смерти ее владельца. Такое нередко случалось в стране: умирал одинокий старик-иностранец, а его жилье доставалось знакомому египтянину — гладильщику, повару, мужу служанки; он незамедлительно переселялся в квартиру, оформлял все юридические документы, менял замки, посылал сам себе письма (чтобы получить еще одно доказательство) и договаривался с лжесвидетелями, которые подтверждали, что он всегда проживал на одной площади с почившим иностранцем. А потом поручал какому-нибудь адвокату медленно и долго вести тяжбу против владельца здания, который чаще всего, в конце концов, вынужден был идти на мировую с захватчиком квартиры за сумму, гораздо меньшую, чем ее реальная стоимость. О таком счастливом повороте судьбы и грезил Маляк, такая мечта кружила ему голову, как ветер кружит листву деревьев. Он перебрал в памяти квартиры в доме Якобяна, которые можно было бы присвоить, и нашел, что хорошим вариантом будет квартира Заки аль-Десуки: шесть комнат, гостиная, две ванных комнаты, огромный балкон, выходящий на улицу Сулейман-паши. Заки — одинокий престарелый мужчина — мог скончаться в любую минуту, квартира арендовалась, а права квартиросъемщика не переходили по наследству. То, что его брат Абсхарон был вхож в квартиру, упрощало задачу в решающий момент захвата. После раздумий и консультаций с юристами у Маляка созрел план: он подписывает с Заки аль-Десуки контракт о мнимом сотрудничестве, регистрирует его в палате недвижимости и прячет до смерти Заки. Когда тот умрет, Маляк достанет контракт и никто не сможет выгнать его из квартиры, поскольку он был бизнес-партнером покойного. Но как же заставить Заки подписать контракт?! Тут ему пришла на ум Бусейна ас-Сайед. Заки аль-Десуки слаб перед женским полом, и ловкая женщина смогла бы его провести и заполучить подпись без его ведома. Маляк предложил Бусейне пять тысяч фунтов, если она раздобудет подпись Заки аль-Десуки. Он дал ей пару дней на раздумье, не сомневаясь при этом, что она согласится. Однако он не хотел показать, как сильно загорелся мыслью об этом контракте. Она согласилась, как он и ожидал, но спросила прямо и откровенно: