Чтение онлайн

Чин прапорщика Арчаков получил недавно — уже при Временном правительстве. Сколько едкой зависти, мучительных тревог, тайных надежд и разочарований пришлось испытать ему, прежде чем коварная судьба смиловалась над ним, расщедрилась. До звания вахмистра, после учебной команды, Арчаков дотянулся быстро. Но тяжело бесцветные казачьи погоны сменить на офицерские, белые. А так хочется блеснуть ими, так хочется удивить знакомых, и так идет ему, стройному атаманцу, офицерский мундир. Он льстил командирам, рисковал жизнью, жал на подчиненных — делал все, что можно, не брезговал ничем, что хоть сколько-нибудь приближало его к желанной цели. В конце концов мечты его заветные сбылись: он — прапорщик, первый офицерский чин, первая звездочка, как бабочка на цветке, запорхала на серебряном погоне. Самое тяжелое теперь осталось позади. Вторую звездочку получить уже нетрудно. Казаки при встречах ему козыряют, почетные люди приглашают в гости, хорошенькие женщины мило улыбаются… И тут-то вот нужно же случиться такой каверзе! Судьба снова начинает издеваться. Когда он ехал домой, с него чуть не стащили офицерские погоны. Проклятые большевики! Для того ли нужно было получать погоны, чтобы сбросить их под грязные лапти!

Арчаков вспомнил о большевистском агитаторе, приезжавшем в хутор, и шаги его стали крупнее и чаще. Возбужденные глаза его горели неровным огнем: они то искрились, вспыхивали, то заволакивались грустью, тускнели. Комната для такого шага была слишком тесной, и он часто менял направления… Но вот он, болтнув чубом, круто повернулся и в стремительной позе застыл перед Рябининым.

— Я одного, Иван Александрович, никак не возьму в толк, — слегка наклоняясь к нему, сказал он звенящим голосом, — ну, предположим, мужики бунтуют — у них мало земли, что ли. Но почему наши казаки с ума сходят? Вот ты говоришь: организуй из хуторцов сотню. Но ты знаешь: когда приезжал к нам на днях какой-то прохвост, я следил за казаками: ведь они с разинутыми ртами его слушали. И когда я попытался стащить его, мне никто не помог.

Станичный атаман Рябинин, утопая в мягком кресле, раскуривал коротенькую, с посеребренным мундштуком трубку. Голова его глубоко вдавалась в вислые широкие плечи. Над низким лбом, с резко выпяченными, почти голыми надбровными дугами, сияла плешина. Сбрасывая одну ногу с другой, он пошевелился, и пружины под его тяжестью певуче заскрипели.

От былой офицерской выправки в его фигуре не осталось и следа. Легко и плавно носил он свое грузное, плотное тело, когда на службе, в полку, был сотником. Но офицерскую карьеру ему испортила шальная пуля: она куснула его в ногу в первом же бою. Рана зажила быстро, но нога стала словно бы короче другой, и он слегка прихрамывал на нее. Получив отставку и повышение в чине, он приехал на родину, в станицу. Вскоре как офицер был избран станичным атаманом. На казачьих привольных хлебах потолстел, обрюзг и стал страдать одышкой.

Пухлой ладонью он оперся о подлокотник и привстал. Перед ним на полированном столе громоздились бутылки всяких форм и цветов. Он налил два бокала и, подняв один, молча кивнул Арчакову.

Тот стоял все в той же позе.

— Да мало того, Иван Александрович, что никто не помог. Нашлись и такие, которые поддержали его, увели домой, как хорошего приятеля. И кто же: урядник Фонтокин. Вот этого, тресни гром, не могу понять! — Арчаков сорвался с места и снова заскрипел сапогами. — Ведь ты знаешь его, Иван Александрович, Фонтокина. С ним я просто не придумаю, что и делать. Ведь мы вместе с ним росли. Испортился казак. И что обиднее всего — он геройский урядник, отважный вояка. Мутит казаков, снюхивается с хохлами, ходят табуном.

Рябинин опрокинул бокал, и вино коротко уркнуло в глотке.

— Пей, Василь Павлыч, да садись вот сюда, — сказал он густым баритоном и, погружаясь в кресло, пододвинул к себе стул. А когда Арчаков, опорожнив бокал, уселся рядом с ним, он взял его за руку. — Вот что, друг мой, — и обвел его ласковым взглядом. — Ты офицер храбрый, я знаю (он пожал ему руку). Но одной храбростью теперь не воюют. Нужно еще кое-что — умение. Казачьих выродков появилось много, слов нет. Но Дон имеет еще верных сынов (он поворочался в кресле, утопая в нем еще глубже). Фонтокина немножко я помню. Когда-то он был в моей сотне (брови у атамана шевельнулись). Он, пожалуй, обижается на меня за одно дело, если не забыл. Но он сам виноват. Я люблю порядок, дисциплину. Дисциплиной держится армия. Нет ее — нет и армии. Я скоро приеду к вам на хутор, поговорю с ним. Но ты пока извинись за меня и скажи ему, что я как офицер и атаман сделаю все, чтобы его пожаловали званием подхорунжего. А сейчас возьми его в сотню взводным урядником. Если за ним идут казаки, нам нужно его иметь. А всякие его увлечения новинками, я думаю, дело временное. Он просто устал и нервничает. Отдохнет — нервы улягутся. Красногвардейский отряд на нашей границе вечно стоять не будет. К вам уж приезжал один для политической рекогносцировки. Нам нужно быть готовыми… Но если Фонтокин не захочет пойти к нам, — голос Рябинина стал жестким и рокочущим, — ты сейчас же арестуй его. Нужно изъять его, пока он не навредил нам еще больше. Ты и хуторской атаман арестуйте его.

Арчаков улыбнулся: Рябинин, видимо, забыл, что хуторской атаман — это отец Арчакова.

Рябинин выпустил руку и встал. Припадая на одну ногу, прошелся по комнате. На лбу его собрались морщины. Он хотел еще что-то важное сказать Арчакову и забыл. Но вот он, вспомнив, шагнул к книжному шкафу, выхватил оттуда бумажный сверток и живо, как будто никогда и не был хромым, подскочил к собеседнику.

— Слыхал ли ты про речь Краснова? — спросил он и глянул такими блеснувшими глазами, что Арчаков, ничего не слышавший об этой речи, опустил голову и покраснел. — Нельзя, Василий Павлыч, донскому патриоту, да еще офицеру не знать об этой речи, — укоризненно, но снисходительно сказал Рябинин и, садясь в кресло, развернул сверток. — Ты послушай только, что говорит наш новый наказный. Когда я прочитал, то, поверь мне, если бы у меня не была прострелена нога, никогда бы я не усидел дома. Ты обязательно объяви об этом у себя на кругу. Прямо за нутро берет. Вот послушай-ка! — Рябинин оттопырил лиловые губы и задвигал тяжелой квадратной челюстью.

Читал он только что полученную информацию о том, что в Новочеркасске «Круг спасения Дона» новым атаманом избрал заслуженного генерала-от-кавалерии Краснова. Восторженным языком информация подробно передавала содержание речи, произнесенной Красновым при своем избрании.

Новый атаман, заверив Круг в своей безграничной любви к России и Дону и упомянув о том, что он как казак не знает иной присяги, кроме служения богу и Дону, пространно остановился на судьбах родины, «поруганной большевиками». Россия — на краю пропасти. Спасти ее былую мощь можно только самыми крутыми мерами. Нужны твердая власть и решительные действия. Этого можно достичь только при том условии, если Круг передаст атаману все полномочия своей неограниченной власти и если Круг утвердит те основные законы всевеликого войска донского, которые предложит Краснов. Родина накануне гибели. Но атаман уверен, что в самое ближайшее время она будет очищена от большевистской анархии и что над обновленным Доном, с его старинной казачьей вольницей, как и в былые времена, будет гордо развеваться флаг державного войскового Круга.

Рябинин прочитал и, переполненный неизъяснимым притоком сил, часто зашагал по комнате. Его рыхлое, полное тело стало собранным и легким. Арчаков, подергивая ус, удивленно смотрел на него. Тот подошел к столу, взял очередную бутылку и, шлепнув донышком о ладонь, выбил пробку.

— Пьем, Василь Павлыч, за нового атамана, за донское казачество и за доблестных офицеров!

Залпом они выпили по два бокала.

Ослабевший и осоловевший Рябинин покрутил плешинистой головой, нервно набил трубку и вяло, как-то одним боком, опустился в кресло. Закурил, пустил клубы дыма и, прокашлявшись, откинулся, запел вздрагивающим густым баритоном:

И Арчаков со взвинченными нервами, вкладывая в песню все свои чувства, звенящим тенором подхватил:

Буйное половодье пьяных, но стройных голосов через форточку вырывалось на улицу, заставляло прохожих удивленно поворачивать головы на квартиру станичного атамана.

А когда они дошли:

Рябинин внезапно оборвал, его рыхлое тело мелко-мелко затряслось, и Арчаков неожиданно увидел, как с ресниц его полузакрытых воспаленных глаз скатилась слезинка.

Стоял веселый, праздничный день. По улицам толпами ходили нарядные краснощекие девки, с разноцветными лентами на косах. Сбоку у них под яркими запонами висели большие гаманы с подсолнечными семечками. Друг перед другом они хвалились новыми лентами и «всех лучше» изжаренными семечками. Не поднося к лицу руки, как-то издали кидали в рот семечки, и серая метелица шелухи вьюжилась по дороге. Шумные разноголосые припевки разносились по всем улицам.

За «большими девками» — невестами, присматривающими женихов, — табунились подростки, с непокорными на затылках косичками, подпевали за ними, и те, ласково бранясь, гнали их от себя.

«Большие ребята» — молодые и неженатые казаки — предпочитают бродить по одному или вдвоем. В фуражках набекрень, скаля зубы, они подходят к девкам, просят семечек, хотя у самих семечками набиты карманы. И, получив из нескольких рук одновременно, уходят играть в «орла» или в карты.

«Малые ребята» на улицах почти не бывают. Собравшись десятками, они после недолгих обсуждений, под командой признанного вожака, отправляются в сады или на огороды, делать лихие налеты; или же убегают на бугор в яры и там втихомолку учатся курить, а чтобы не воняло, заедают «козлиным чесноком».