Чтение онлайн

Не захватили ни ручки, ни тетради, ни ботинка – непонятно было, как писать и в чём идти. Пара трусов – и та на себе. Тмин был в лёгких эспадрильях, готовых развалиться от первого дождя. И со смартфоном, который годился разве для постов в прерывистую сеть. Ежедневник оставил на скамейке.

Город убегал по обе стороны большой ноздреватой морды. Проносился под колёсами. Махал на прощание шпилями, кивал головами печальных памятников. Фоном шла какая-то лёгкая электроника. О городе, который они оставляли – вечном и одиноком в своей суете. Неспешные биты меланхолией вторили суете прохожих и сменялись пронзительной гитарной мелодией. Огни становились ярче, а темнота вокруг них – гуще. Потом прохожие исчезли. Под джазовые сэмплы с нотками футуристики вступила партия большого путешествия. Оранжевые магистрали прочертились вперед на сотни километров. Два сердца хранили хрупкую внутреннюю теплоту в несущейся страшно машине. Что хранили другие два, было неясно.

Тмин изучал карту М3. Маленький нежный треугольник свидетельствовал о том, что они неслись по ней. Мимо Селятино, Нары, Малоярославца, Малых горок. Все они оставались за высокими заборами, либо неверным отсветом сбоку манили с дороги. Тмин не мог разгадать, куда, зачем они едут, что значит явление и быстрое исчезновение названий. Невозможно было зацепиться – неумолимый спонтанный полёт. Тизо же глядел в чёрное окно и думал, что вот уносится, уносится прочь от Ладочки. Больно! И слава богу. Вспомнит еще она.

На юг! Там где Сумы, Полтава, Черкассы и дальше – Херсон! Никакого морока Бордо. Какой глупостью был скамеечный маршрут. Тмин готов был к непредвиденному как никогда. Непреодолимо.

Музыка неслась, люди молча летели за ней, проносясь над асфальтом жопами. Глаза Гумера изредка темно посверкивали в зеркале заднего вида. Элли демонстрировала удивительно взрослую манеру: не ёрзала, не болтала и не спала. Телефон не брала. Да и что она могла там смотреть? Котиков? Основы макияжа?

Тмину было торжественно и грустно. Позади оставалось всё. И становилось ясно, что назад вернуться никогда больше не будет возможно. Это было круто и мощно. У чёрного окошка сопел Тизо. Измучился, бедный, душою. Задремал. Тмин в дрёму погружаться не хотел – на горизонте небо всё больше подёргивалось зелёным. Всё только начиналось. Он запрокинул голову, поняв, что едут они хорошо, подбадривал жизнеутверждающий рок.

Вдруг Гумер пробормотал ему куда-то прямо в ухо – «какой-то звук». С переднего сидения волной хлынула сосредоточенность – Элли замерла, как струна. Но было поздно: Гумер резко потянул руль вправо, автомобиль повело с дороги и он, под всеми парусами промчав мимо заправочной станции, остановился в неверном голубом свете. Глухо открыл дверцу.

Станция светилась синим, а кругом в обе стороны – оранжевая дорога. Взлетел вверх чёрный капот. Ноздреватая захлёбывалась стуком, Гумер смотрел на надрывающийся двигатель, а Элли – за станцию, в лес. Тмин затаившись взглянул на мотор: тот удивительно выдавал свою боль клокотанием и, умирая, пыхал жаром.

Она с нами дальше не поедет, – сказал Гумер и прибавил, – Похоже, Белые берега. Отсюда самим.

Элли положила узкую руку на прозрачную, как слеза, фару чёрной морды. Вылез из угольного брюха Тизо, весь сонный и мягкий – как плюшевая игрушка, упавшая на трассу.

Помоги мне вынуть форсунку, – попросил Гумер – здесь узко.

Рука Элли скользнула в зев машины и с напряжением выдернула маленький вытянутый патрон. Гумер завёл снова и Чёрная запричитала невыносимым булькающим грохотом. Поплелась, как раненая медведица, к Белобережскому озеру. Ночью поверхность его была безразлично гладкой и черной. Её разрезала Луна холодной своей дорогою.

Гумер нацепил крюк и последний километр поволок Чёрную на тросе. Как огромный тягловый конь или бурлак, вздутые мышцы так и ходили под упругой кожей. Вокруг никого не было – темно и тепло. У берега Гумер похлопал Чёрную по большому покатому крупу, пробормотал что-то на прощание, крепко упёрся ногами-копытами и покатил её по единственному белому берегу – бетону маленькой ГЭС – вниз, к чёрному зеркалу.

Погоди! – Тмин даже не успел сам себе удивиться. Волосы его взвились, как у Медузы. Он понял, что упирается, что есть мочи, с другой стороны машины и пыхтит, – чего ты делаешь??

Малёныш, мы не можем её оставить, – тяжело дыша и разгоняясь, выдохнул Гумер, – отходи!

Тмина отбросило в сторону, и чёрный капот ударился в воду. Элли села на корточки на берегу, прикоснулась к воде и тихо:

Ушла Чёрная.

Ушла, – согласился Гумер, – теперь мы сами. Эх. А ведь три года.. как не бывало.

Озеро зализало блестящие стёкла. Тизо вспомнил, что оставил телефон с номером Ладочки и фотографиями на заднем сидении. Кольнула боль, но быстро стала ровной и спокойной, как прохладная вода.

«Издалека долго ехала чёрная Волга», – пробасил Гумер.

Ха, – выдохнула Элли, – даа… Ушла в тоннель затмений, – голос её был маленьким и тихим – как слабый огонёк над чёрной водой, – Под кровавым Марсом, боевая.

Озеро нежно обняло чёрную крышу, блеснувшую в глазах Элли.

Берега казались совсем чёрными. Но Гумер не ошибался. Светало, и берег электростанции становился всё светлее. Забелела водная гладь, не оставив и следа от машины. Ноздреватая сильная штука на вечный прикол встала на дно озера, где больше уже не могла перегреться. Среди медлительных рыб.

Зачем они это сделали?

Зачем вы это сделали? – спросил Тмин. И сразу понял.

Она была только нашей.

Они продолжили путешествие со своевольных берегов пешком. Побрели в утреннем. Сеть не поддавалась, и было сложно понять, что это за места. Белых берегов много, говорил Гумер, любят их на Руси. И верно. Заповедное место.

На юг? Теперь стало неясно. Вдруг стало дождливо – оплакивало Чёрную, может. Серо-зёленое сочетание асфальта и леса: непереносимое для желудка, как помнил Тизо, освежающее для мысли, как хорошо знал Тмин. Они побродили. На букинге было глухо: 0 вариантов размещения. Что ж. Попробовали белобережскую пустынь, затем – местный санаторий, что, в общем, считай – монастырь. Не прошли: в одном – дети, в другом – монахи, что и того хуже. Не для языческих богов сомнительного роду. Не помогла и Элли. На удивление Тмина, чаявшего от неё чудес, только рассеяно улыбалась и трижды мягко цокнула языком, будто Тмин недоумением своим залез не в своё дело. Сунулись отчего-то на Осиную Горку – но и там их не ждали. Не осы погнали: какие-то закрытые двери и сырость. А жаль, что не осы: хотелось жёлтого, бодрого, а было всё серо-зелёное, снулое.

Наконец, нашли «Снежку» с голубым мозаичным фонтаном под крышей. «Снежка» – от той самой Снежети, реки с белыми берегами. Были они, правда, в основном у неё жёлтые, песочные. Но Тмин помнил те белые, которые им удалось увидеть на рассвете – настоящие.

А «Снежка» был бледно-жёлтым, бледно-зелёным и кирпично-красным – однообразные коробочки зданий. Там пили местную воду из фонтана, затем спали в жёлто-бежевых номерах под атласными покрывалами цвета заветренного тирамису, затем – завтракали в парадной обеденной. Она была с высокими колоннами под потолок, вмещавшими много столового запаха. Арки устремлялись ввысь, будто в итальянском палаццо, которое местным жителям никогда не было суждено узреть. Роскошь на советский манер: позолоченные стулья с чрезвычайно высокими спинками, бурые тяжёлые шторы и эпохальные люстры как в московском главном гастрономе. Очень кружевные салфетки лежали на столах этого богатого интерьера, а ветчина была игрушечно розовой. Когда бросили якорь, светало, а посему завтрак был уже вечером, поэтому в основном состоял из чечевичного супа, пельменей, копченого мяса и тушёной баранины. Роскошно, как при боярах. Вот-вот с шальной императрицей в сад.

Поэтическое название местечка надежд не оправдало: Белые Берега встречали добротными постройками, голыми стальными фигурами парка отдыха, бросавшими вызов тучам, горбатым мостиком через высохшее руслице ручья. Здесь очень любили жёлтый. Насыщенный, без всякой там кислоты – честный жёлтый, как в хорошем желтке. Жёлтыми были лавочки, жёлтыми были двухэтажные дома в поселке. Даже бежевые номера отдавали каким-то охряным оттенком, будто на изображение наложили фильтр тёплой температуры. Всё свежевыкрашенное было густо жёлтым, а брошенное – потусклее, с серыми пятнами бетона. Цвет этот мог быть уютным, если бы не был столь опутывающе вездесущим.