Дорога из жёлтого кирпича
Шрифт:
Он выбежал на порог санатория – босой, в дождь и свежесть. За ним показались Гумер, Элли и – с опаскою – Тизо.
У ворот стоял новый межатлантический корабль – белый вытянутый круп такси с жёлтой полоской: Гетт Зэхэл Аут333.
Локня
Белый шлюп рассекал пучину дождя. Элли нависла поплавком над водителем и легкой рыжей сетью окрашивала монотонность вспененной дороги. Отсыревшие горгульи по своим местам оживали. Молчание было наполнено пробуждением и затаённым щебетом. Еще чуть-чуть – только отъехать подальше от этой зыбучей ловушки. Уйти от притяжения Белых берегов. Понурость смывалась с каждым брызгом в лобовое. Из мутной вспененности проступали теперь не покосившиеся жёлтые здания, а зелёные, сочные поля.
В прорезях леса розовел восход, они высадились и пошли пешком. Мимо сёл Бяково и Дубровка, Красный Колодец и Майский Жук, мимо Коммуны Пчелы, мимо Рябого Коня. Дождь сменила влажная жара, лица Тмина и Тизо заблестели от пота.
Река Локня затмевала и блеск пота на лицах, и потно-чёрные спины пасущихся лошадей. Все это оказалось ещё легче, чем обещал Велиз – увеселительно! Каждый шаг в траву – и нерешительность все дальше позади. Тизо и Тмин устремлялись вперёд, белыми жопами под красным солнцем, писюны нараспашку: через поле, по хрустальным брызгам – в реку. Ор, сверкание белых задниц. Гумер и Элли в тени.
Купание Хилого Лиса и Белого Сыра. Хилый Лис постоянно норовил забраться на Белого Сыра – то ли делал садку, то ли порывался сожрать. Намереваясь выползти на берег, Сыр отбивался, как мог – были очевидны его отчаянные пыхтения. Босые мокрые ноги топтали хрустящие изумрудины трав, глаза пускали солнечные зайчики. Гумер флегматично изрёк, что под этим солнцем Белый сыр быстро превратится в Копчёный.
Казалось, им с Элли стало всё равно, куда идти. Пока Тмин и Тизо суетились, куда бы отправиться дальше – в Толстый ли дуб или Коммуну Пчелу – человек-горгулья с безразличием жевал листочек с муравьем, мелкое божество купалось в траве, бороздя зрачками просторы. Рыжие волосы пушились, точно хотели ощупать всё вокруг, веснушки задавали микро-вселенную шахматной доски.
Принятие решения о пути вывело Тизо из строя, и он задремал. Подложил только под мягкую щеку подушечку ладони. Тмин, опершись о ствол дерева с нетипичным безразличием к ползучим, устремил взгляд на реку – вольно! Под рукой у него не было блокнота, и он не мог потеряться в страницах – всё было здесь, на виду. Со всеми потрохами он терялся в жизни.
Лежали, согнув колени, глядя вверх. Что им день? По коже ползут какие-то муравьи.
Вольная слобода
Дошли до полной волюшки. Слободка не привечала ни технические, ни словесные, ни любые прочие изыскания, а дышалось здесь до того свободно, что писчие принадлежности без надобности, а литературные идеи сплошь гасли перед жирной действительностью. Оседали всё глубже на дно сознания да там и растворялись за ненадобностью.
Тут не бывало заунывности и хмурых скульптур под дождем и бесконечного жёлтого. Белые грибки домиков с голубыми и красными, словно редиски, рамами, сочная зелень и церковные луковки – вот, какой здесь был салат. Хорошее среднеславянское сочное блюдо, непременно с упругими помидорками да майонезом. Перед покосившимися заборами изб старухи в широких юбах продавали спелые его ингредиенты, тренькали и пересмешничали, периодически притаскивая что-то со двора по пыльным тропам. Из тени их ветхих табуретов непременно выглядывала облезлая кошка или собака, лениво развалившаяся в пыли. В сумерках всё это становилось лавандовым и нежным. Кусты сирени, май, весна – такие тут были сумерки. И иди куда хочешь.
Ни одной страницы не хотел заполнять Тмин: цель велизова путешествия оказывалась таким образом загадкой – как же он здесь что напишет? Но Тмина она не беспокоила, а лишь тепло манила. Ему было и без того прекрасно: совсем отцепились от него его домашние кровососы, его сюжеты, его грызущие дети. Едва вспоминал он их, как начинала гудеть голова – тогда он переводил взгляд на гулливое небо и позволял ему отразиться в рассудке, заполнить всё. Огромная голубая слеза – океан – которая знает, что ему не нужно тщиться. Всё уже сделано. Да будет мелкой твари место на земле.
Он переводил наполненный воздухом взгляд на поле за поселком: ширина и призывность этого поля невероятно поднимали дух. Не было больше мук писания, не было самоопределения.
Он обнимал мягкого Тизо, спрашивал про себя: «Ну как там твоя Ладочка, всё сидит у тебя в голове да в яйцах, прядет свою пряжу-паутину к возвращению Одиссея?» – а сам, добродушный, щипал его за мягкий одуван. Одуван уж замаслился от путешествия, как пиратский хвост, пропитанный солью и ветром, как монгольский халат в поту людей и лошадей да жире барана. Тизо мялся, пытался высвободиться и вдруг расцветал улыбкой.
Чуть поодаль поселка крепкий дед держал пару старёхоньких коней. Коням было уж скучно преодолеть поле, да и деду они были ни к чему: и пахать не пахал, и катать не катал, и Наполеон уж тут отвоевал давно, ещё при других конях. В Глухове с тех пор держали своих, а Слобода была дюже незапамятна, чтоб кто-то несвычный сюда на покатушки захаживал.
Уловившая дух поля Элли зато тут же подкатилась к дедке рыжим перекати-полем:
Дедушка, а дай коников проветрить, – ласково подступилась, ядовитая ягода.
Дедушка был сед, а особенно седы были длинные волосы его утёсообразного носа. Почесал лысую макушку, что-то задумчиво хрипнул, повел бровями:
Коней-то двое всего, а вас четверо, – возразил разумно.
А мы по-двое и поедем, – уламывает егоза.
Неудобно, внуча. Седло-то чего, как делить? – отняв пятерню от головы возразил дед. Рука его легла большим жилистым пауком на синюю штанину.
К спинам прижмёмся! Видно же – спокойные лошадки. А у нас ручки цепкие!
У Элли были очень большие блестящие глаза. Тмин вспомнил совет Гумера – не смотреть прямо в них, не заглядываться, если хочешь сэкономить больше своих часиков. А дед, снова размыслительно зачесавший редеющие волосы, так и засмотрелся, так и размяк. Неровен час сердечный приступ схватит от таких страстей.
Спокойные само-то собою. Но всё равно… Непокой на душе.. Ну лады-лады.. Вы токмо по-тихому! Моя хата с краю, но не хотелось бы всё ж ваши птичьи косточки по полям собирать.. Сам с вами бы поехал, кабы еще одна была… – старик вычесал уже почти все остатки своих волос из макушки.
Дедушка, ну что ж ты! Тебе только и не хватало, что на солнцепёке жариться! Сиди себе спокойненько в тенёчке, а мы мигом!
Чертячья ведьма: и коньков изымет, и по двое прокатит против всех мер, и – сомнений нет – своей-то жопке удобно сделает, как в кресле махровом. Так дед и остался с питоньей присноблаженной лыбой – под деревцем, безбурный. А сивки смирно затопали со двора с седоками: бурый крупный Гумер и светлое пятнышко Тизо на крупе, гнедые легкие Элли с Тмином.
Поначалу Тизо и Тмин привыкали к шагу, со двора поглядывал дед. Но только свернули в кусты посередь полей, мелкая как хлестнёт – так и понеслась. Тут же зад с непривычки застучал по широкой спине. «Не дёргайся!» – приказывает грозная егоза, и Тмин тут же прилипает задом к крупу на галопе. Тут не до тревоги – ужас один! А за ужасом – клёкот: кобыла прыг вверх! Так и лёгкое выплюнуть можно! Зад стремительно катится куда-то вбок по покатой мощной плоти, и снова окрик держаться. Воздух глотать комками да за девчонку цепко так, будто она из древесины, резины, солонины – неважно, не жалко, хватко: не до хрупкости чужих рёбер, не до беспокойства о нитках мышц – упоением захлебываться, негодованием – за жизнь никлую, никудышную, безобразную, но, господи, до-чего-же-мать-растак-насущную! Тройной тулуп, тулупчик заячий, небо-с-овчинку!