Дорога из жёлтого кирпича
Шрифт:
Впереди Элли подбадривала лошадь:
– Пошла, Нега, пошла!
В безумном воздухе, смешанном во рту и носу с рыжими комками волос, и правда разливалась нееееега. Нега неслась по весь опор. Предостережения гумеровы растворились: жизнь била ключом – по тройной цене, по четверной. И совсем где-то рядом плескалось счастье.
Когда из розовых облака стали фиолетовыми и потухли, а Дед устал вглядываться со двора в поле – товарищи уж располагались на ночлег в Москаленках – полузаброшенном селении в десятке вёрст от Глухова. Поднятая пыль улеглась и стала сумерками, с ней же улегся и дедов вздох – всё равно маята одна с этими конями. Что совой об пень, что пнём об сову. Тизо, протрезвев от восторга, начинал причитать: «зря мы украли лошадок-то, что теперь будет», – а дед смирился и вздохнул даже с облегчением.
Коньки сами дорогу найдут, – сказала, потрепав Негу по шее, Элли. Потрепала и Тизо сочувственно.
Перед ними дрожал мелкими огоньками Глухов. Скудное это скопление света на великой равнине было стольным градом Левобережной с незапамятных. Даже храм для освященья гетманов тут имелся. Нынче, правда, не до гетманов земле сей было. А Москаленки – что ж, на то и Москаленки – сбоку-припёка: посверкивали неподалеку, а были здесь всегда и еще раньше, ибо москаль хохла всегда припекает.
В Москаленках жила Аксинья. Откуда Гумер и Элли могли знать крепко стоявшую обеими своими справными ногами на земле Аксинью, было темно. Откуда же она могла их знать – и вовсе неясно. Однако вместе с их появлением на пороге, щеки ее расцвели довольным румянцем созревшего яблока.
Село и правда было убогим: ни машин ни следа, ни асфальта, ни даже электричества. Покосившийся нужник во дворе, с собой фонарь под металлическим колпаком, который на крючок вешать, чтобы в дрянь не угодить.
На глинистой дороге посреди поселка – круглобокий плешеватый ослик. Еще подалее – лужа со звездами. Ну и еще подальше – Аксинья с румянцем да грудью вздымленной. Едва зашли, захлопотала, заохала. Аксинья, суеверная, через порог не здоровалась, а дверь за собой гостю закрывать не велела: только хозяину – чтоб гость не притащил с собой с дороги духов.
Из суеты этой вперемежку с ритуалами поначалу было мало толку, зато сделалось понятно: быть им желанными гостями. Хоть и как спорадическому снегу на глову непокрытую. Тмина тут же запекло любопытство, а Тизо по привычке сделалось неловко. К прочему обнаружил он до неприличия откровенно порвавшийся носок на большом пальце правой ноги.
Тмин любовался местом: не только поздних признаков цивилизации не было видно, но и даже обыкновенных лампочек – одни только бутылки со свечами. Уют. Аксинья была бабой крупной и ласковой, тут же поставила на плиту котелок, что-то туда нашпиговала, затрепала Элли по щеке, углядела рваный носок Тизо (да прозрела рваное сердце), скромно засунутый за другую ногу, громко забеспокоилась о дырке. Тизо испугался и хотел было схорониться в углу, но Аксинья его оттуда извлекла и вручила шерстяной носок умершего мужа, сама вязала. Пришлось надеть. Шерсть была хорошая, ногам быстро стало жарко, но Тизо решил терпеть: неловко было теперь их снимать, да и страшно лишний раз навлекать на себя деятельное сдобное внимание. Тмин глядел за этим и вострозубо потешался, рыжий чёрт. Делал заметки на литературное будущее.
Гумер свои носки снял и грозно сидел, вытянувши крупнопалые лапищи в проход перед столом, затрудняя движение Аксиньи. Тизо подсыпал, разомлевши в носках, и полоскал в чашке с молоком белокурый свой локон. Аксинья же на всех смотрела с принятием: даже и Тизо обогрело её крупное сердце, хотя, очевидно, (или поэтому) по сравнению с её покойным, например, мужем он был худотеленьким мухоротиком – такие богатырские были у того носки. Обласкав всех взглядом, она болтала с Элли: что-то, кажется, причитала о соседях. Кокетливо поглядывала на Гумера, старавшегося в ее сторону не смотреть.
Между тем, в окна заходило легкое дуновение с комарами. Аксинья оставила на утро внушительную кастрюлю каши, выдала чистого белья и засобиралась к соседке Катерине. Свечи, сумерки и деревенская романтика затопили сознание Тмина ленивым уютом. Вскоре его срубила усталость, и он, еле держась на ногах, убрел в комнату, где уже устроили Тизо. Элли стащила с него башмаки. Перины были мягки, и он быстро проваливался в сон – тихо-тихо. Засыпая он почувствовал, как гладят его по повернутой кверху макушке, но это уже едва доходило до сознания – видать, он вышел в состояние тэта и обрёл связь с космосом.
Сразу же заорал петух. Тмин в негодовании приоткрыл глаз. Чертова скотина! Настоящий петушиный крик! Крик повторился. Он так разозлился, что открыл и второй глаз.
У предметов были еще совсем мягкие, сонные края. Золотисто-розовый рассвет осторожно будил вещи. Целовал он и его щеку. Но Тмин дюже осерчал и чувствовал лишь жар, духоту да злобу на петуха – нет ничего хуже, чем начинать день с постороннего разбудившего звука.
С лижечка донеслось слабое посапывание Тизо – этот ещё пускал пузыри в подушку. Тмин снова прикрыл глаза, намереваясь не сдаваться раннему возмутителю.
В следующий раз в комнате проснулся Тизо. Пробудили его скрипящие половицы – казалось, совсем рядом с ухом. В дверях тяжело прошла тёмная горная порода. Очень хотелось еще спать, но какое-то любопытство сковырнуло Тизо с кровати, и он, в мягких голубых штанишках, выглянул на крыльцо.
В это время Тмин перевернулся на спину, открыв оба глаза. Мерзко зазвенела залетевшая в дверь муха. Он сел и надел рубашку.
Деревянные дома, высокая трава, коричневая засохшая грязь – все было тронуто нежным розовым отсветом. Тизо очень нечасто такой видел – в его жизни ранний подъём предшествовал только раннему нервическому перелету.
Внезапно насыщенно дунуло из хлева. От неожиданности Тизо даже обиделся. Поморщился, отвернулся идти в дом. Но тут же донесся запах пекущегося хлеба. Он обернулся. На дороге появилась баба, прущая от колодца коромысло. Тизо замешкался. Так и ходили большие груди под красной рубахою. В душе шевельнулось возмущение, и, не зная, как выплеснуть его, он подумал – какой ужас дремучий: двадцать первый век на дворе, а воду от колодца бабам таскать! И всё смотрел, как зачарованный, на эти груди под рубахою. Отсталость!
Думаешь, надо написать по правам человека? – иронически заметил Тмин. Он тоже вышел на порог, и заметил взгляд Тизо.
Внезапно, прервав их не начавшийся толком разговор, до слуха их донеслись интересные звуки: приглушенное кудахтанье на фоне чего-то, отдаленно напоминающего звук методично распиливаемого дерева. Тизо вдруг стало не по себе, а Тмин прислушался и установил, что источником звука был сарай. Тизо очень захотелось в дом, и в то же время, невыносимо – увидеть источник звука. Тмин уже наклонился вперед и вбок. Ничего не оставалось другого и Тизо. Он тоже наклонился и глянул за дверь. Завиднелся высокий темный коршун, прижимавший белокурую цесарочку. Цесарочка издавала звуки, похожие на целомудренное кудахтанье. У стены бодро подрагивали вилы.
Так вдвоём они и смотрели. Тизо однако быстро почувствовал разнообразные явления в разных местах тела, покалывания, может, а точнее не их даже, а позыв идти тут же куда-то. Он отвернулся и со всей необходимостью пошёл в дом. Тмин же с интересом постоял ещё с минуту, изучая детали расстановки, такие как кружевной рукав поднятой мягкой руки и даже колыхание бело-розового, наводившего на мысли о доярке (супротив изящному рукаву).
Уют хаты и сна не унял неведомое беспокойство Тизо: он тут же сел пить чай и теперь потупившись сидел, прихлебывал из кружки. Вернулась Аксинья и уже выкладывала на тарелки какое-то утреннее печево. Лучащееся настроение Элли досаждало смешавшемуся Тизо, зато Тмину досталось внимание по поводу его книги. Впрочем, тут он смутился гораздо больше, чем подглядывая у сарая, ибо созидательных продвижений в этом вопросе не намечалось. А то она не знала, сучка.