Чтение онлайн

Чем больше изобилия обещали с экранов, тем скуднее становилось в реальности. Наверное, так всегда во время перемен, надо взять разбег, откатиться к точке старта. Беспощадный закон маятника. Только маятник, похоже, со смещенным центром тяжести, вперед движется все меньше, а назад откатывается все дальше.

Ирина посмотрела на улицу. Гортензия Андреевна стоит возле коляски, словно часовой. При взгляде сквозь витрину пальто ее кажется шинелью, а сумочка – офицерским планшетом. Сколько всего пришлось пережить этой суровой женщине, страшно подумать, а родители ее наверняка считали, что она будет счастлива при коммунизме. А старушка думала так про своих учеников. А Иринины родители про них с сестрой, как она сама сейчас про своих сыновей. «Не мы, так наши дети» – вечное утешение человечества с древнейших времен…

«Да нет, и при нас все будет хорошо, – улыбнулась Ирина, протягивая продавщице зеленую трешку, – заживем нормально, что бы там ни каркали пессимисты вроде Макарова. На него вообще не угодишь. Он-то как раз отлично устроился, вот и бесится, что приходят новые люди, новые порядки. Что отстаивание своего мнения теперь не запредельный героизм, а в порядке вещей. Людям позволили зарабатывать, но, что еще главнее, позволили видеть мир таким, какой он есть, и не получать за это по башке, и это очень здорово! Немножко хаоса нас, конечно, ждет, но в нем родится правильное, удобное для всех устройство. Как нам классная руководительница рассказывала про Курчатова, что он строителям запретил дорожки между корпусами делать сразу, подождал, пока сотрудники протопчут удобные для себя тропинки, и тогда уж заасфальтировал. Сказка, наверное. Как это практически осуществили? Но как аллегория годится».

– Вот и я. – Ирина положила молоко в специальное отделение коляски. – Не замерзли, Гортензия Андреевна? Вы уж простите, что я так нещадно вас эксплуатирую…

– Ира, мне наши прогулки доставляют такое удовольствие, что фактически это я эксплуатирую вас.

Они зашагали в сторону скверика.

– Еще раз простите, что не сказали вам про Тимура.

– Вы и не должны были, – отрезала старушка.

– Нет, должны были как минимум спросить у вас, согласны ли вы делить кров с официальным антисоветчиком.

Гортензия Андреевна поджала губы:

– Ирочка, какой бы правоверной коммунисткой я вам ни казалась, но я способна понять, что, когда человек искупил свою вину, с него взятки гладки.

Ирина рассмеялась:

– Да, бороду, допустим, сбрил, но умище-то куда денет? Сильно сомневаюсь, что он в колонии раскаялся, узрел свет истины и уверовал в победу коммунизма.

– На его мировоззрение наплевать сто раз. Меня другое интересует – почему его жена умерла через неделю после того, как его арестовали?

Ирина остановилась как громом пораженная:

– Что??? Он был женат?

– А вы не знали?

– Нет, откуда… По рассказам Кирилла у меня создалось об этом Тимуре впечатление, что это такой, знаете, гений секса и монстр любви. Ну, до колонии был, во всяком случае.

– Одно другому не мешает, – старушка взяла ее за локоть и повлекла дальше по дорожке, – впрочем, вполне допускаю, что Кирилл мог сам не знать об этой весьма подозрительной истории. Брак был заключен без всякой помпы за несколько дней до того, как парня посадили, а через неделю он уже овдовел. Вы не находите это странным, Ирочка?

– Нахожу. Это вообще как-то не вяжется… Может, сплетни, вранье? Информация от Натальи Борисовны не всегда бывает достоверна, нам ли с вами этого не знать?

– От нее – да, но у меня другие источники.

От удивления Ирина даже споткнулась:

– В смысле?

– Ира, вы же знаете, как наша дорогая соседка умеет накрутить!

– Да, этого не отнимешь.

– И я, старая дура, вместо того, чтобы повесить трубку и забыть, начала метаться из стороны в сторону. Тут уголовник, тут дети, Егор уже взрослый, и чему его этот фрукт научит, бог знает. Туберкулез, чифирь, да что я вам рассказываю, вы наверняка сами все это у себя в голове прокрутили миллион раз, как на центрифуге.

Пришлось сознаться, что да, есть такое дело, и соблазн не пустить на свой порог антисоветскую заразу был очень велик.

– Какая вы все-таки мудрая женщина, Ира, – вздохнула старушка, – именно по-женски мудрая.

– Вы мне льстите.

– Ничуть. Мало у какой жены достанет чуткости уважать друзей мужа как своих собственных. Ну да не об этом речь. Старею я все-таки, Ирочка, старею… – Горестно вздохнув, Гортензия Андреевна прибавила шагу, так что Ирина еле поспевала за нею. – Раньше меня невозможно было поднять на баррикады, если я сама этого не хотела, а сейчас вот повелась на зажигательные речи. Что дальше-то будет?

– Так а что? – засмеялась Ирина. – Сделаете выводы и будете жить дальше, как вы сами всегда советуете.

– Надеюсь, что так. Ладно, хватит сокрушаться, перейдем к сути. Положила трубку я в полной решимости спасти вас от жуткого уголовника, набрала уже ваш номер, но, к счастью, никто не ответил, и я слегка поостыла. Вспомнила золотое правило, что прежде, чем принимать решение, надо составить себе объективную картину мира, а не окунаться в иллюзии Натальи Борисовны. И чем интенсивнее она ими окутывает, тем меньше надо окунаться.

Ирина вздохнула. Это золотое правило добавило ей немало седых волос. Сколько было дел, в которых только подумаешь, что составила себе объективную картину, как всплывает деталь, которая туда никак не вписывается. А бывало и такое, что эту якобы объективную картину навязывали изо всех сил, буквально заталкивали несчастную судью в воздушный замок.

– Я вспомнила, – продолжала старушка, – что, когда судили Тарнавского, я так и не смогла определиться.

– А вы следили за его процессом?

– Конечно! В учительской мы только о нем и говорили! Большинство считало это позорным судилищем, только директор и военрук радовались, что злобный клеветник и развратник получил по заслугам.

– А развратник-то при чем?

– Ну как же? Все одно к одному. Не уважаешь родину, не уважаешь мать, значит, не уважаешь женщину.

– В принципе логично.

– Без иронии.

– Без иронии.

– А я, Ирочка, редкий случай, сохранила нейтралитет. Если бы нам еще дали почитать искомые тексты, но нет. Предлагали принять на веру, что там очернительство и антисоветчина. С другой стороны, директор вполне разумно замечал, что если бы там было что-то хорошее про нашу советскую родину, то опубликовали бы у нас, а за границей, наоборот, не напечатали.

– Но даже если не хорошее, может, это не клевета была, а правда?

– Может, и правда, но все равно с легким душком предательства.

Ирина взглянула на часы. Можно идти в садик за Володей, тихий час кончился. Сегодня вторник, на полдник его любимая булочка с молоком, поест и сразу окажется в объятиях Гортензии Андреевны, которую обожает пуще родной матери. Старушка давно полноправный член семьи, зачем спорить с нею и доказывать, что Тарнавский герой, пламенный борец с проклятым режимом и настоящий в итоге патриот. Гораздо больший, чем тот же Никитин, продающий гражданам коммунизм с двойным сиропом. Лакировка действительности такая же ложь, в конце концов, как и злобная клевета, и не суть, что там под этим лаком скрывается, кровь или просто пустота. Ложь есть ложь. Тимур с Кириллом служили на лодке, так пусть скажут Гортензии Андреевне, что опаснее, когда командир честно рапортует о недостатках на весь мир или когда убеждает собственный экипаж, что все в порядке, все системы в идеальном состоянии, отправляется в поход и бодро тонет вместе с командой. Казалось бы, ответ очевиден, но все равно, все равно что-то не объяснимое разумом, какое-то даже, может быть, и не совсем достойное и полезное чувство не позволяет искренне восхищаться поступком Тарнавского.