Чтение онлайн

– Ур-ра!
– закричал Кратов, продолжая бежать.
– Ур-ра!

Пулемет ударил длинной очередью.

– Ложись, Павел!
– снова закричал я, приседая.

Одинокое "ура!", почему-то особенно грозное от этой своей одинокости, не смолкло. Пулемет продолжал настойчиво строчить.

Я посмотрел вправо и увидел Андрея. Шведов бил из пулемета по трамваю. Зигзагами прошивал он обшивку вагонов. Доносился звон стекол.

– Вперед!
– прокричал Кратов, перескакивая возле меня канаву.
– Бей гадов всех до одного! Ура!

– Ура!
– закричал и Андрей. Он тоже поднялся и побежал к трамваю.

– Ура!
– закричал я, выкарабкиваясь на поле. Тут я вспомнил, что винтовка моя не заряжена, а штык остался на дне канавы. Я снова сполз вниз. Скорее, скорее! Руки дрожат. Штык не надевается. Черт с ним! Сую в ножны. Так. Обоймы. Одну, вторую в магазин. Остальное в карман. Сидя на корточках, продолжаю кричать что есть силы "ура!". Ранец. Брать? Не брать? Не возьму! Долго надевать. Скорее, скорее! Ведь товарищи думают, что я струсил, спрятался. Скорее! Наконец я выскакиваю и бегу через поле. Кричу "ура!". Меня, кажется, никто не слышит, но я кричу так, что вот-вот надорвусь.

Андрей и Павел с двух сторон подбегают к первому вагону. Мне поручен второй вагон. Буду атаковать его. Бегу все быстрее. Я уже почти догнал Андрея и Кратова. В трамвае выбиты все стекла, стенки вагона точно красная терка, так их издырявил Шведов. Что там таится за ними? На всякий случай я перевел винтовку на автоматическую стрельбу. Если что - дам очередь! Кое-что я уже тоже соображаю. Вот и кювет. Перемахиваю с ходу.

– Ура!
– Горло у меня чуть не лопается. Я врываюсь в вагон... Никого. Бегу к первому вагону. В кювете валяются три убитых гитлеровца. Один без головного убора, в расстегнутом кителе. Узнаю выходившего "проветриться".

Тут вспоминаю, чему меня учили на курсах переводчиков: не пропускать случая - собирать личные документы убитых и пленных. Они обычно в левом нагрудном кармане. Лезу рукой под грудь убитого пехотинца, расстегиваю железную пуговицу. Она липкая. Вытягиваю из мокрого кармана документ. Не могу удержаться - хватаю автомат и вешаю себе на шею. Как с ним обращаться - не знаю. Не выпустил бы он очередь от моего неосторожного движения. В первом вагоне идет какая-то возня. Не могу понять, в чем дело. Мой взгляд успевает запечатлеть странное. Андрей борется с Кратовым схватил его за поднятые руки. Матрос вырывается. Что происходит?

С винтовкой в одной руке, с окровавленной солдатской книжкой в другой, с трофейным автоматом на шее, со съехавшей на затылок каской, я появился в дверях вагона. Вероятно, мое лицо удачно дополняло этот странный вид. Во всяком случае, Шведов и Кратов, о чем-то яростно спорившие, при виде меня рассмеялись.

– Тебя бы в кинохронику заснять, - сказал Андрей.

– И Гитлеру показать, вот бы испугался!
– поддержал Кратов.

Оба снова рассмеялись, и это было на пользу. Смех успокоил их. Оказывается, матрос хотел пристрелить раненого немецкого унтер-офицера и разбить прикладом полевой телефон, стоявший на скамье. Шведов удержал его.

Я огляделся.

Немец лежит на животе в проходе между скамьями. Пол засыпан стеклами и щепой. На скамье - телефон. Он в футляре из темно-коричневой пластмассы. Тут же разостлана карта. На противоположной скамье - карабин. Вероятно, тот самый, из которого фашист бил по нам со Шведовым, когда мы отбегали к буграм.

И телефон, и унтер-офицер, каждый по-своему, живы. Они тянутся друг к другу. Телефон то и дело издает зуммер. Немец приподнимает голову и тянет кверху руку, стараясь достать аппарат. Он слеп. Нас не видит. А может быть, и не слышит.

– Это же он, наблюдатель, гад, - хрипло говорит Кратов.
– Сколько он наших людей загубил через этот телефон!

– Про это мы больше тебя знаем, - отвечает Андрей.

– Вот и надо его, гада, докончить. Из мести!.. А кроме того, из жалости. Мучается ведь, - настаивает матрос.

– Тоже мне месть - добивать слепого и умирающего, - возражает Шведов.
– А жалость сдай в каптерку на хранение. О пользе надо думать. Пока немец жив, он для нас "язык". Слышите, слово какое-то повторяет. Может быть, это позывной его дивизиона. Прислушайся, Саня!

Я присел возле немца.

– Mutti, - шептал он, - Mutti...

– Насчет мути какой-то брешет, - перевел Кратов.

– "Мутти" значит "мамочка", - сказал я.

– Ага!
– воскликнул Кратов.
– Мамочку теперь вспомнил, фашист! Все они скоро мамочек вспомнят, раз под Кронштадтом да под Питером оказались.

– Поговори с ним, Саня. Умно поговори, - сказал Шведов.
– А ты, Павел, помолчи.

– А про что говорить?

– Сознание у него мутное. Русскую речь слышит, а никак не реагирует, - пояснил Андрей.
– Попробуй поговорить с ним как немец.

– Как фриц с фрицем, - усмехнулся Кратов.
– Валяй. А мы послушаем.

– Постарайся хотя бы узнать, - продолжал Шведов, - где стоят его батареи.

Я потормошил немца за плечо. Он застонал.

– Wer ist da? (Кто здесь?) - спросил он слабым голосом.
– Wer ist doch da? Ich hore nichtz... (Кто же все-таки здесь? Я ничего не слышу...)

Я раскрыл солдатскую книжку убитого пехотинца и ответил:

– Ich bin Jefreiter Rudi Kastler. Ich will dir helfen. (Я ефрейтор Руди Кестлер. Я хочу тебе помочь.)

– Mir kann man schon nicht helfen. Ich nis Helmut Raabe. Mutti, Mutti... mir ist so weh... (Мне уже нельзя помочь. Меня звали Хельмут Раабе. Мамочка, мамочка... мне так плохо...)

С этими словами немец снова потянулся вверх, к скамейке, но тут же сник и замолк. Я еще раз потормошил его, но он больше не откликался.

– Подох, - сказал Кратов, тронув тело сапогом.
– Немного мы от него узнали. Вполне можно было сразу добивать. Только зря время потеряли.

– Ничего не поделаешь.
– Шведов взял в руки немецкую карту. Попробуем сами разобраться в обстановке.

Мне было досадно, что так мало пришлось поработать по специальности. Конечно, мои товарищи успели убедиться, что свое дело я хорошо знаю. Но мне хотелось побольше поговорить при них по-немецки. Вероятно, именно поэтому черт толкнул меня на поступок, последствия которого я никак не предвидел. В моей голове блеснула мысль: "А что, если настал мой "звездный час"? Тот единственный и неповторимый момент, когда и я могу совершить нечто значительное. Что-нибудь такое, чтобы у того же Кратова не повернулся язык издевательски подбадривать меня: "Не трусь, переводчик!"".