Чтение онлайн

– Такая война идет, немцы к Ленинграду рвутся, - сказал он во время одного из таких перерывов, - а тут сиди и разбирайся со всякими.

– Зачем же вы тут сидите, - отозвался я.
– Шли бы под Урицк или под Пулково. И я бы с вами пошел. Больше было бы пользы для Ленинграда.

– Подлец ты, подлец...
– Будяков покачал головой.
– Я из-за тебя здесь сижу, и ты же меня этим попрекаешь! Не всем выпало счастье в прямом бою грудью встречать врага, Враг ведь хитер и коварен. Из попавших в плен и из гражданских он вербует и засылает к нам шпионов и диверсантов, агитаторов и ракетчиков. Всех их надо выловить и обезвредить. А сколько среди миллионов честных воинов попадается трусов, которые драпают сами и разлагают своим бегством других! Сколько дезертиров, сколько членовредителей, а?

– Не так уж много.

– Верно. А почему не так много? Потому что на пути таких, как ты, встают такие, как я. Без этого трусов и предателей развелось бы больше. А это опасно для войск. Это смертельно опасно, особенно когда враг у ворот. Вот подумай над этим, подумай!

Будяков снова стал писать, а я никак не мог понять, что же все-таки получается. Все, что сказал Будяков, верно, абсолютно верно. Дезертиров надо вылавливать и наказывать. Трусов, предателей, диверсантов, шпионов надо ловить и обезвреживать. Кто же с этим не согласен?! Выходит, он, Будяков, глашатай истины, ее представитель. Но почему его истина становится ложью, как только она касается меня лично? А может быть, я действительно преступник - дезертир, предатель Родины - и просто не понимаю этого?

Тут я вспомнил вопрос, заданный мне на экзамене по философии. Было это давно, в июне.

Я вытянул билет "Учение об истине" и четко отбарабанил необходимые формулировки. Получил "отлично". Но только теперь, в эти странные и страшные минуты, слова, которые я тогда так бойко отчеканил, наполнились для меня жизненным смыслом. "Нет истины вообще, - говорил я тогда. Истина всегда конкретна". Для подтверждения этой мысли я привел записанный на лекции тезис знаменитого хирурга Пирогова: "Нет болезней, есть больные". Я разливался соловьем, развивая этот тезис с высоты слышанных от мамы разговоров о чьих-то недугах: "Предположим, два человека ослабли, перенеся воспаление легких. Им, как и полагается, прописывают глюкозу. Но! Один из больных выздоравливает, а другой умирает: он страдал хроническим диабетом и глюкоза, столь полезная при болезни легких вообще, этого конкретного пациента убила". Экзаменатор сказал, что я по-настоящему проник в суть вопроса... Нет, по-настоящему в суть вопроса я проник только сейчас. И для меня вдруг будто молнией осветилось мое положение. До этой минуты все, что говорили лейтенант с косыми баками, и майор, и лейтенант Будяков, воспринималось мною как нечто случайное и в силу этого неопасное, легко отразимое. Теперь я понял, что все они, в общем, правы.

Чем была рядом с их большой правдой моя такая частная, такая маленькая правота? Пустяком, не имеющим значения.

Ведь и задержали нас не случайно. Мы и в самом деле направлялись в тыл, несли в плащ-палатке кучу трофейного оружия. Вид у меня был явно странный: красноармейская каска, ранец, гражданская тужурка, гражданский костюм, полуботинки... Конечно, все это, вместе взятое, наводило на подозрения. Да и рассказ мой, конечно же, был необычен. Я ведь сам подумал там, возле трубы: рассказать кому-нибудь про наш бой и разговор с немцами по телефону - не поверят. Вот и не верят...

Будяков придвинул ко мне листы протокола.

– Прочтешь - в конце напишешь: "Протокол с моих слов записан правильно и мною прочитан". И подпись поставишь.

Протокол действительно был написан с моих слов. Никаких обстоятельств Будяков от себя не выдумал. Тем не менее смысл написанного Будяковым определялся предвзятым убеждением, что мы с Андреем трусы, дезертиры и изменники. Созданию именно этого впечатления способствовали и сами вопросы Будякова, и какой-то особенный стиль изложения:

"Вопрос. Кто провожал вас в дорогу дома и что вам заявили на прощание?

Ответ. Меня провожала мать. На прощание она мне заявила: "Береги себя, сынок".

Вопрос. Старались ли вы следовать подобным указаниям, полученным от матери непосредственно перед отправкой на фронт?

Ответ. Да, старался.

Вопрос. Что именно предпринималось вами лично, а также по наущению задержанного вместе с вами Шведова в целях самосохранения?.."

Фигурировал и такой вопрос: "Не был ли Шведов во время его разведки в сторону Стрельны захвачен немцами и завербован для проведения подрывных действий против Красной Армии?"

Поскольку я в разведку вместе с Андреем не ходил, мой ответ был записан так: "О факте вербовки Шведова немецкой разведкой мне ничего не известно".

Мой разговор с вражеским артиллеристом излагался таким образом:

"Вопрос. С какой целью вы сняли трубку с немецко-фашистского аппарата и вступили в связь с немецким командованием?

Ответ. На этот вопрос дать определенный ответ не могу.

Вопрос. Ваше молчание свидетельствует о том, что вы вступили в переговоры с немецким офицером с изменническими намерениями в отношении Красной Армии. Отвечайте: так это или нет?

Ответ. Этого я не подтверждаю.

Вопрос. Чем вы можете доказать, что у вас не было таких намерений?

Ответ. Тем, что я снабдил немцев дезинформацией, что привело к налету их артиллерии на пустое место.

Вопрос. Вам понятно, что проверить это ваше утверждение в настоящий момент не представляется возможным?

Ответ. Это мне понятно.

Вопрос. Не потому ли вы даете следствию неправдоподобные показания в расчете на невозможность их проверить?

Ответ. Я лично считаю свои показания правдивыми".

Заканчивался протокол вполне четко и ясно:

"Вопрос. Признаете ли вы себя виновным в том, что, имея предписание явиться в часть, вы самовольно, под влиянием старшего сержанта Шведова, повернули назад, в тыл, а также в том, что по личной инициативе, без приказа командования, вступили в прямые переговоры с немецким офицером и выполняли ряд его поручений по наблюдению за частями Красной Армии и Краснознаменного Балтийского флота?

Ответ. Я вынужден признать, что факт моего возвращения из-под Стрельны в сторону Ленинграда, а также факт моего разговора с немецким офицером по немецкому полевому телефону имели место в действительности".

– Подписывай, - сказал Будяков.

Он придвинул мне пачку "Беломора". Я закурил от протянутой спички, затянулся...

Не стану утверждать, что при чтении написанного Будяковым на лбу у меня выступил холодный пот, как принято говорить в таких случаях. Но меня и впрямь охватила безысходная жуть. Под пулями, свистевшими возле ушей, когда мы с Андреем бежали от шоссе вдоль канавы, было куда менее страшно. Там надежда была, вернее сказать, даже какая-то уверенность, что пуля пролетит мимо. Здесь она мимо не пролетит, если поверят Будякову. Здесь надежды не оставалось. Мои показания, изложенные таким образом дознавателем, были вполне достаточным основанием для того, чтобы в военное время, да еще в такой обстановке, и в самом деле меня "шлепнуть". И Шведова я потяну за собой такими показаниями.

"Ну уж нет!
– решил я.
– Если уж суждено погибнуть, погибну в бою. Да и кто он такой, этот Будяков?! Прокурор-самозванец! Ему отличиться хочется, так пусть идет отличаться на передовую!"

Я решительно встал со стула и отпихнул от себя протокол.

– Не подпишу. Все это вранье! Ложь!

– Что?! Вранье?!
– Будяков вскочил со стула.
– Встать! Отставить курение! Ложь? Где ложь? Ну, покажи!.. Нет, ты покажи! Ткни пальцем, где ложь. Я говорю - ткни пальцем! Пальцем покажи, я тебе говорю!