Чтение онлайн

генетически порочное, то ли до такой степени наивное.

– Не делай так больше никогда, - сказал он строго.

Она посмотрела умоляюще.

– Я люблю тебя, папа!

– Как-то странно любишь.

Личико ее нервно передернулось.

– Как умею.

До этого она могла только отсасывать его энергию в неограниченных количествах и

упиваться этим.

– Кто тебя научил?
– спросил он хмуро, - женщина в белом? Это она?

– Какая женщина?

– Не притворяйся, Одиль.

– А ты не говори со мной так!

– Как?

– Как будто я в чем-то виновата!

Похоже, она и правда не понимала.

– Может, ты и не виновата, - сказал он строго, - но ты не права.

– Почему?

– Потому что я твой отец.

– Да! И я тебя люблю! Больше всех на свете!

На Земле это никому не нужно было бы объяснять, но с этими мутантами все

запутывалось до предела. Внучка Энии и правнучка Синора Тостры смотрела на него

изумленными и горящими от желания глазами. С этой секунды он перестал считать ее

ребенком.

– Больше не смей залезать ко мне в постель, - заявил он грозно и других доходчивых

слов для нее не нашел, - марш отсюда!

Она отпрянула с таким потрясением на ангельском личике, словно для нее рухнул мир.

– Па-па...

– Я сказал: марш!

Одиль выскочила как ошпаренная, подвывая на ходу.

– Черт подери!
– выругался он.

Потом он корил себя за грубость и резкость. За негибкость, непедагогичность и

непонимание своей единственной дочери. Ему было так плохо, что он вместо полпредства

полетел к Флоренсии в больницу. Надо было хоть с кем-то поделиться этим домашним

кошмаром.

Флоренсия так редко его видела, что тоже отложила все дела. Они заперлись в ее

кабинете.

– Ну?
– спросил он после своего рассказа, - что ты скажешь?

– Скажу, что ничего страшного, - не совсем уверенно ответила она.

– Неужели?

– Девочка нервная, вспыльчивая, ранимая, к тому же раннего развития. Тело выросло,

а сознание за ним не успело. Кого же ей хотеть, как не собственного отца, которого она так

любит! В этом нет ничего порочного, Ол. Было бы странно, если бы она предпочла

постороннего дядю. Она же еще ребенок!

– Я тоже так думал. Но она не ребенок, Фло.

– Только потому, что испытывает сексуальное желание?

– Мне трудно объяснить...

– Знаешь, - строго сказала Флоренсия, - в чем-то ты сам виноват. Ты ведь не любишь

ее. И она это чувствует. И при этом у нее еще нет матери! Бедный ребенок! Она так

– 109 -

изголодалась по твоей любви, что пришла к тебе в постель. Видно, все другие способы уже

перепробовала.

Крыть было нечем. Свою дочь он не любил.

– Неужели я такой злодей, Фло?
– криво усмехнулся он.

– Тебя самого надо лечить, - сказала она, - от депрессии. Ты никого любить не в

состоянии. Ходишь мрачнее тучи и всех пугаешь своим видом.

– Неужели так?

– Да так.

– Черт возьми...

Флоренсия подошла сзади и стала разминать ему плечи и шею.

– Сиди смирно. Совсем сутулый стал. Скоро сгорбишься.

– Что мне делать, Фло?

– Успокоиться. Я выпишу тебе таблетки. Принимай регулярно. И в отпуск отправляйся.

– А Одиль?

– А с ней ничего страшного не происходит. Просто раннее сексуальное развитие. Для

аппиров это в пределах нормы.

– Хороша норма! Девочке пять лет!

– Знаешь... мой вон в тридцать лет никем не интересуется. И я не уверена, что это

лучше.

Успокоиться он не смог. Флоренсия не видела того, что видел он, к тому же обожала

свою внучку. Ей все казалось нормальным. Набив карманы пачками таблеток, Ольгерд

полетел в полпредство.

Домой он вернулся как можно позже, с чувством вины и злости одновременно. Риция

играла на ковре в кубики, под присмотром сиделки, а Одиль наблюдала за всем этим с

лестницы. Одна - женщина-ребенок, другая - ребенок-женщина. Вот такой сумасшедший

был у него дом. Дом с решетками. Какие тут могли помочь таблетки?

Одиль посмотрела на него сверху вниз, ничего не сказала и обиженно ушла к себе.

– А где Льюис?
– спросил он сиделку.

– Он полетел во дворец, - ответила Шенни.

– Так поздно? Что-нибудь случилось?

– Не знаю, господин.

– Во дворце, конечно, лучше...

Он послонялся по дому между кухней и бассейном и понял, что нужно срочно что-то

изменить во всем этом кошмаре. И лучшее, что он мог - это перестать притворяться. Надо

было начать с правды, если ложь не получалась.

Одиль как будто ждала его. Она сидела напротив двери, вцепившись в подлокотники

кресла. Платье на ней было не домашнее, черное и узкое. Она была тонка в нем как змейка,

и голова в золотых кудряшках казалась огромным цветком на этом черном стебле. Ее

хрупкость вызывала жалость, а ее бездонные черные глаза - страх.

Ольгерд, которого даже черные тигры прозвали Белой Скалой, содрогнулся, глядя в

этот космический омут.

– Нам надо поговорить, Одиль.

– Я готова.

– Очень хорошо, - он поставил себе стул в метре от нее, - я буду говорить с тобой как

со взрослой. Можешь не притворяться, что ты ребенок. Хотя бы передо мной. И я тоже не

буду притворяться. Хватит.

Дочь напряженно смотрела на него, нервное личико застыло в ожидании.

– Ты всегда обвиняла меня в том, что я не люблю тебя, - сказал он как можно

спокойнее, - так вот, это правда. Я тебя не люблю.

Это очень трудно было произнести, но потом сразу стало легче.

– Не потому что я не хочу этого, - продолжил он, глядя в ее бледное лицо, - но ты -

совершенно чуждое мне существо. Наверно, тебе не повезло с отцом. Я упрям и

консервативен. Я не беспечный дядя Руэрто, и не Эдгар, которому и медузы как родные, и