Чтение онлайн

— Шале… Шале…

— Да, — говорит Брюне, — его фамилия тебе ничего не говорит: за пределами партии он мало известен, но он человек влиятельный. В тридцать девятом году был депутатом, его бросили в тюрьму, а потом прямо оттуда погнали на передовую.

Шнейдер молчит. Брюне продолжает:

— Я рад, что он здесь. Очень рад. Всегда все решать одному — это прекрасно, но… Но какую позицию следует занять по отношению к свободной Франции? Я тебе говорил, что это меня тревожило. А он должен знать: у него были контакты с товарищами.

Он останавливается. Шнейдер, багровый, с полузакрытыми глазами, кажется спящим. Брюне стукает его каблуком по икре:

— Ты меня слушаешь?

— Да, — отвечает Шнейдер.

— У Шале много опыта, — говорит Брюне. — Но это совсем не тот опыт, что у меня: он сын пастора, интеллектуал. Он всегда редко посещал собрания и сохранил пуританские черты характера. Но у него холодный ум. И он знает, чего хочет.

Брюне выбивает трубку в печку и заключает:

— Он будет здесь очень полезен.

Брюне останавливается. Шнейдер настораживается, как будто прислушивается к шуму извне.

— Что это с тобой? — нетерпеливо спрашивает Брюне. Шнейдер улыбается:

— Честно говоря, смертельно хочу спать. Прошлой ночью я из-за холода не сомкнул глаз.

— С сегодняшнего вечера будешь спать здесь, — повелительно говорит Брюне. — Это приказ.

Шнейдер открывает рот, по коридору кто-то идет, и он молчит. На его губах играет странная улыбка.

— Ты меня слышишь? — спрашивает Брюне.

— Там будет видно, — отвечает Шнейдер. — Впрочем, если ты вечером это повторишь, подчинюсь с удовольствием.

Шаги приближаются, в дверь стучат. Он умолкает, он будто чего-то ждет.

— Войдите!

Это Шале. Остановившись на пороге, он смотрит на них.

— Ты нас заморозишь, — говорит Брюне. — Дверь закрой.

Шале делает шаг вперед и останавливается; он смотрит на Шнейдера. Потом, не переставая смотреть на него, ногой закрывает за собой дверь.

— Это Шнейдер, мой переводчик. — Брюне поворачивается к Шнейдеру. — А это Шале.

Шнейдер и Шале смотрят друг на друга. Шнейдер все еще такой же красный. Он медленно, вяло встает и смущенно говорит:

— Ну, я пошел.

— Останься, — говорит Брюне. — С жары сразу в холод — заболеешь.

Шнейдер не отвечает. Шале произносит четким голосом:

— Я хотел бы поговорить с тобой с глазу на глаз. Брюне хмурит брови, потом добродушно улыбается,

поднимает руку и тяжело опускает ее на плечо Шнейдера. Лицо Шнейдера остается по-прежнему вялым и невыразительным.

— Это мое доверенное лицо, — поясняет Брюне. — Все, что я здесь делаю, я делаю с ним.

Шале совершенно неподвижен, он больше ни на кого не смотрит, кажется, он ко всему равнодушен. Шнейдер выскальзывает из-под руки Брюне и, волоча ноги, подходит к двери. Дверь закрывается. Брюне долго смотрит на дверную ручку, потом поворачивается к Шале.

— Ты его оскорбил!

Шале не отвечает, Брюне злится.

— Послушай-ка, Шале… — сурово начинает он. Шале поднимает правую руку, прижав локоть к боку,

Брюне умолкает. Шале говорит:

— Это Викарьос.

Брюне непонимающе смотрит на него, Шале продолжает говорить. Внешне он холоден, но его звучный голос трибуна весьма выразителен.

— Тип, который только что вышел, — Викарьос.

— Какой Викарьос?

Но ответ он уже угадал. Шале, не повышая голоса, отвечает:

— Викарьос, которого исключили из партии в тридцать девятом году.

— Но этого человека зовут Шнейдер, — неуверенно возражает Брюне.

Тем же скупым и молчаливым жестом Шале поднимает предплечье и протягивает к Брюне открытую ладонь.

— Не утруждай себя возражениями. Он меня узнал. И он понял, что я его узнал.

Брюне повторяет:

— Викарьос!

Фамилия вертится у него в голове, он думает: эта фамилия мне о чем-то говорит. Он через силу произносит:

— Я не знал, что это Викарьос…

— Понятно, не знал, — соглашается Шале.

Брюне кажется, что он уловил в этой фразе оттенок снисходительности. Он вскидывает голову, но глаза у Шале тусклые, он прижимает руки к бокам, втягивает голову в плечи: можно подумать, что он сопрягает свои члены, чтобы лучше ими управлять. Брюне спокойно спрашивает:

— Он случайно не был журналистом?

— Подожди! — прерывает его Шале.

Он быстро пересекает комнату и прислоняется к печке. У него униженный вид.

— Никак не могу согреться.

Брюне ждет: ему не холодно, он чувствует, какой он тяжелый и сильный, он ощущает себя хозяином своего тела и своего духа. Он ждет, у него есть время ждать, он терпеливо улыбается Шале, превращаясь в бесконечное терпение. Шале придвигает к себе стул и садится. Очень скоро он вновь говорит режущим, как лезвие ножа, голосом:

— Ты что, не получил прошлой зимой предупреждение партии?

— Относительно Викарьоса? — Да.

— Вероятно, получил, — отвечает Брюне. — Но я был солдатом, а в полку не было никакого Викарьоса…

— Он был главным редактором оранской газетенки, — говорит Шале. — Газетенка не была в прямом смысле партийной, но партии симпатизировала. Викарьос же стоял на партийном учете. Его жена тоже. Он вышел из партии в тридцать девятом году.

— Из-за пакта?

— Естественно. Он опубликовал заявление о выходе из партии в своей газете, после этого напечатал три передовицы, направленные против нас, а потом ушел в армию добровольцем. А может, его и мобилизовали, точно не знаю.

— Ты говоришь правду? — спрашивает Брюне.

Он взвинчен, словно получил извещение о чьей-то кончине. От слов Шале жизнь Шнейдера мгновенно завершается. Ведь покинуть партию и умереть — это одно и то же.

— Чистую правду.

Брюне мысленно повторяет эти слова и думает: происходит что-то важное.

— Потом, — продолжает Шале, — стало известно, что он посылал донесения в генеральное губернаторство Алжира. Алжирские товарищи имели на сей счет верные доказательства.

Брюне падает на стул и от всего сердца хохочет. Шале удивленно смотрит на него.