Чтение онлайн

Пленные смеются, кричат: «Ну! Ну!» Брюнетка по-прежнему смотрит на них испуганными глазами. Она неуверенно поднимает руку, прикладывает ее к отвислым губам и выбрасывает вперед механическим движением. «Крепче! — просит Мулю. — Крепче!» Его по-немецки окликает сердитый голос; он поспешно прячет голову. — «Заткнись, — говорит Жюрассьен. — из-за тебя закроют вагон». Мулю не отвечает, он ворчит про себя: «До чего глупые бабы в этой дыре». Состав, поскрипывая, медленно трогается, все молчат, Мулю ждет, приоткрыв рот, поезд идет, Брюне думает: «Вот подходящий момент!», резкий треск, толчок, Мулю теряет равновесие и цепляется за плечо Шнейдера, испуская победный крик: «Эй, ребята, ура! Мы едем в Нанси». Все смеются и кричат. Раздается нервный голос Рамелля: «Мы точно едем в Нанси?» — «Посмотри сам», — говорит Мулю, показывая на путь. Действительно, состав повернул налево, он описывает такую дугу, что, не наклоняясь, можно увидеть маленький локомотив. «Ну и что дальше? Это прямое сообщение?» Брюне оборачивается, лицо у Рамелля все еще землистое, его губы продолжают дрожать. «Прямое? — смеясь, спрашивает Мулю. — Ты что, считаешь, что нам устроят пересадку?» — «Нет, но я хочу знать: больше не будут переводить стрелки?» — «Будут еще дважды, — отвечает Мулю. — Один раз перед Фруаром, другой в Паньи-сюр-Мез. Но можешь не волноваться: мы едем налево, все время налево: на Бар-ле-Дюк и Шалон». — «Когда же все будет ясно?» — «Да и так все ясно». — «Но как же с переводом стрелок?» — «А! — говорит Мулю. — Ты имеешь в виду вторую? Если мы возьмем направо, значит, это Мец и Люксембург. Третья не считается: направо будет линия на Верден и Седан, там нам нечего делать». — «Значит, — шепчет Рамелль, — теперь будет вторая…» Он больше ничего не говорит, а только съеживается, подобрав колени к подбородку с потерянным и озябшим видом. — «Послушай, не трепи нам нервы заранее, — увещевает его Андре. — Там будет видно». Рамелль не отвечает; в вагоне воцаряется гнетущая тишина; все лица невыразительны, но немного искажены.

Брюне слышит переливчатый звук губной гармошки; Андре подскакивает: «Нет! Не надо музыки!» — «Что, я не имею права поиграть на губной гармошке?» — говорит кто-то в глубине вагона. — «Не надо музыки!» Молчание. Поезд тихо набирает скорость; он проходит по мосту. «Кончился канал», — вздыхает наборщик. Шнейдер сидя спит, голова его раскачивается из стороны в сторону. Брюне скучает, он смотрит на поля, голова у него пуста; вскоре поезд замедляет ход, и Рамелль выпрямляется, глаза его растеряны: «Что это?» — «Не дергайся, — говорит Мулю. — Это Нанси». Над вагоном вокзальный навес, рядом стена. Над короткой стеной карниз из белого камня; над карнизом железная балюстрада с просветами. «Наверху улица», — говорит Мулю. Брюне вдруг чувствует, как его придавило огромной тяжестью. Люди наклоняются, опираясь на него; в вагон врываются крупные хлопья дыма, Брюне кашляет. «Посмотрите на парня наверху», — говорит Марсьяль. Брюне пытается откинуться назад, но чувствует, как ему упираются в голову, как чьи-то руки давят ему на плечи; действительно, склонившись над балюстрадой, стоит какой-то мужчина. Сквозь перекладины виден его черный пиджак и брюки в полоску. Он держит кожаный портфель; ему лет сорок. «Привет!» — кричит Марсьяль. — «Здравствуйте», — откликается мужчина. У него на худом и суровом лице ухоженные усы, ясные, светлые голубые глаза. «Привет! Привет!» — выкрикивают пленные. — «Ну как, — спрашивает Мулю, — как дела в Нанси? Много разрушений?» — «Нет», — отвечает мужчина. — «Вот и хорошо, — говорит Мулю. — Вот и хорошо». Мужчина не отвечает. Он пристально, с любопытством смотрит на них. «Жизнь наладилась?» — спрашивает Жюрассьен. В этот момент свистит локомотив, и мужчина прикладывает козырьком руку к уху и кричит: «Что?» Жюрассьен делает жесты над головой Брюне, чтобы объяснить, что он не может кричать слишком громко; Люсьен говорит ему: «Спроси у него о пленных в Нанси». — «Что, пленные?» — «Знает ли он что-нибудь о пленных». — «Подожди, — говорит Мулю, — мы друг друга не слышим». — «Быстрее спрашивай, поезд сейчас тронется». Свист оборвался. Мулю кричит: «Как дела тут у вас? Наладились?» — «Какое там! — отвечает мужчина. — Ведь в городе полно немцев!» — «А кинотеатры хоть открылись?» — любопытствует Марсьяль. — «Что?» — переспрашивает мужчина. — «Сучий потрох! — возмущается Люсьен. — Меня уже тошнит от твоих кинотеатров, оставь в покое кинотеатры, дай мне поговорить». И он на одном дыхании добавляет: «А как пленные?» — «Какие пленные?» — спрашивает мужчина. — «Здесь не было пленных?» — «Были, но больше их нет». — «Куда они уехали?» — кричит Мулю. Мужчина смотрит на него немного удивленно: «В Германию, куда же еще?» — «Эй, вы там! — увещевает Брюне. — Не толкайтесь!» Он двумя руками упирается в пол; люди давят на него и все вместе кричат: «В Германию? Ты что, рехнулся? Ты хочешь сказать в Шалон? В Германию? Кто тебе сказал, что они уехали в Германию?» Мужчина не отвечает, он спокойно смотрит на них. «Замолчите, ребята! — призывает Жюрассьен. — Не кричите хором». Все умолкают, и Жюрассьен кричит: «Откуда вы это знаете?» Раздается злобный выкрик: немецкий часовой с примкнутым к винтовке штыком спрыгивает с товарного вагона и бросается к ним. Это совсем еще молодой парень, багровый от гнева, хриплым голосом он очень быстро кричит что-то по-немецки. Брюне вдруг чувствует, что освободился от огромного натиска, должно быть, люди поспешно сели снова. Часовой умолкает, он стоит перед ними, прижав винтовку к ноге. Мужчина не уходит, он смотрит, склонившись над балюстрадой; Брюне угадывает в сумерках вагона лихорадочные, чего-то ждущие глаза. «Что за чушь! — шепчет Люсьен позади него. — Это просто чушь». Мужчина стоит неподвижно, молчаливый и бесполезный, однако полный тайной осведомленности. Локомотив свистит, вихрь дыма врывается в вагон, поезд трогается и набирает ход. Брюне кашляет; часовой ждет, когда багажный вагон приблизится к нему, бросает в него винтовку; Брюне видит две пары рук, которые выглядывают из серо-зеленых рукавов, они хватают его за плечи и поднимают в вагон. «Прежде всего, что он может знать, этот мудак? Что он может об этом знать? Если они и уехали, он просто видел, как они уезжают, вот и все». Гневные голоса взрываются за спиной Брюне, Брюне молча улыбается. — «Он это предполагает, вот и все, — говорит Рамелль. — Он только предполагает, что они уехали в Германию». Поезд наращивает скорость, он проходит вдоль больших пустынных перронов, Брюне читает на вывеске: «Выход. Подземный переход». Поезд идет. Вокзал мертв. У плеча Брюне подрагивает плечо наборщика. Его вдруг прорвало: «Сволочь он — говорить такое, если сам точно не знает!» — «Правильно, — соглашается Марсьяль. — Чертова гнида!» — «И еще какая! — подхватывает Мулю. — Так не делают. Нужно быть полным болваном…» — «Болваном? — повторяет Жюрассьен. — А ты его видел? Уж поверь мне, этот тип неглуп. Он прекрасно знает, что говорит». — «Что ты имеешь в виду?» Брюне оборачивается, Жюрассьен зло ухмыляется. «Да он из пятой колонны», — говорит он. — «Слушайте, ребята, — вмешивается Ламбер, — а вдруг он прав?» — «Заткнись, выблядок! Если ты хочешь ехать к фрицам, езжай добровольцем, но не трепи нервы другим». — «И потом, мать твою так, мы все узнаем по переводу стрелок», — говорит Мулю. — «А когда перевод? — спрашивает Рамелль. Лицо у него позеленело; он похлопывает пальцами по шинели. — «Через пятнадцать-двадцать минут». Молчание, все ждут. У них суровые лица, остановившиеся взгляды, такими Брюне не видел их со времен поражения. Все погружается в тишину, слышен только скрежет вагонов. Жарко. Брюне хотел бы снять китель, но не может, он зажат между стеной и наборщиком. Капли пота стекают у него по шее. Наборщик говорит, не глядя на него: «Эй! Брюне!» — «Чего?» — «Ты смеялся надо мной, когда предложил мне спрыгнуть?» — «Вовсе нет», — отвечает Брюне. Наборщик поворачивает к нему прелестное детское лицо, которое не состарилось, несмотря на морщины, грязь и отросшую бороду. Он говорит: «Я не смогу быть в Германии». Брюне не отвечает. Наборщик повторяет: «Я не смогу там быть. Я там сдохну».

Брюне пожимает плечами и говорит: «Ты будешь делать то же, что и все». — «Но там все передохнут! — кричит наборщик. — Все, все, все!» Брюне освобождает руку и кладет ему на плечо. «Не психуй, старина», — сердечно говорит он. Тот дрожит. Брюне продолжает: «Если ты будешь так кричать, то нагонишь страх на товарищей». Наборщик глотает слюну, у него послушный вид. Он говорит: «Ты прав, Брюне». Он отчаянно и бессильно машет рукой и грустно добавляет. «Ты всегда прав». Брюне улыбается ему. Немного позже наборщик тихо продолжает: «Значит, ты не шутил?» — «Когда?» — «Когда ты мне сказал, чтобы я спрыгнул?» — «А! Не думай больше об этом», — говорит Брюне. — «А если бы я спрыгнул, ты бы на меня рассердился?» Брюне смотрит на сверкающие стволы ружей, которые торчат из багажного вагона. Он говорит: «Не делай глупостей, тебя тут же укокошат». — «Дай мне рискнуть, — шепчет наборщик. — Дай мне рискнуть». — «Сейчас не время.-.» — «Неважно, я все равно сдохну, если попаду туда. Подыхать так подыхать…» Брюне не отвечает; наборщик настаивает: «Скажи мне одно: ты на меня рассердишься?» Брюне все еще смотрит на ружья и отвечает медленно и холодно: «Да. Я на тебя рассержусь, и я тебе это запрещаю». Наборщик опускает голову, Брюне видит, как дрожит его челюсть. «Ну и подлец же ты», — внезапно вмешивается Шнейдер. Брюне поворачивает голову: Шнейдер сурово смотрит на него. Брюне не отвечает и прижимается к стойке; он хотел бы сказать Шнейдеру: «Если я ему разрешу, его убьют, разве ты не понимаешь?» Но он не может этого сделать, потому что наборщик его слышит; у него неприятное чувство, что Шнейдер его осуждает. Он думает: «Это глупо». Брюне смотрит на тощую шею наборщика и думает: «А если он там и вправду сдохнет? Вот гадство! Я уже больше не тот». Поезд притормаживает: перевод стрелок. Все точно знают, что это перевод, но молчат. Поезд останавливается, тишина. Брюне поднимает голову. Склонившийся над ним Мулю смотрит на путь, открыв рот; он бледен. Из травы на насыпи несется стрекотанье кузнечиков. Три немца спрыгивают на рельсы, чтобы размять ноги; смеясь, они проходят мимо вагона.

Поезд трогается; немцы поворачивают и бегут догонять багажный вагон. Мулю издает вопль: «Налево, ребята! Мы идем налево!» Вагон дрожит и скрипит, кажется, что он сейчас оторвется от рельсов. Брюне снова чувствует тяжесть десятка тел, навалившихся на него. Все вопят: «Налево! Налево! Мы едем в Шалон!» Из дверей других вагонов высовываются черные от дыма радостные лица. Андре кричит: «Эй, Шабо! Мы едем в Шалон!» И Шабо, свесившись из четвертого вагона, смеется и орет: «Порядок, ребята, порядок!» Все смеются. Брюне слышит голос Гассу: «Оказывается, они боялись, как и мы». — «Видите, ребята! — говорит Жюрассьен. — Тот тип был из пятой колонны». Брюне смотрит на наборщика. Тот ничего не говорит, он все еще дрожит, по его левой щеке катится слеза, прочерчивая полосу через налет угольной пыли и грязи. Кто-то снова начинает наигрывать на губной гармошке, другой поет в такт мелодии: «Мой солдатик, я тебе останусь верной». Брюне охватывает страшная грусть, он смотрит на бегущие рельсы, и ему хочется спрыгнуть. Вагон ликует, весь поезд поет. Совсем как довоенные поезда-сюрпризы. Брюне думает: «Сюрприз будет в конце». Наборщик испускает глубокий вздох облегчения и радости. Он верещит: «А-ля-ля, а-ля-ля!» Потом хитро смотрит на Брюне и говорит: «А ты-то думал, что мы едем в Германию». Брюне немного напрягается, он чувствует, что задет его авторитет; но он ничего не отвечает. У наборщика благодушное настроение, он живо добавляет: «Каждый может ошибаться, я ведь тоже думал, как и ты». Брюне молчит, наборщик посвистывает; немного погодя он говорит: «Я ее предупрежу перед тем, как приеду сам». — «Кого это?» — спрашивает Брюне. — «Мою девочку, — отвечает наборщик. — Иначе она упадет в обморок». — «У тебя есть девочка? В твоем-то возрасте?» — «Конечно. Если б не война, мы бы уже поженились». — «Сколько же ей лет?» — спрашивает Брюне. — «Восемнадцать». — «Ты с ней познакомился через партию?» — «Н-нет. На балу». — «Она думает, как и ты?» — «О чем?» — «Обо всем». — «Я не знаю, что она думает. По правде говоря, мне кажется, что она ни о чем не думает: она еще ребенок. Но она славная и работящая, и потом… у нее такая фигура!» Он немного мечтает, потом говорит: «Может, это и нагнало на меня хандру. Я скучаю по ней. А у тебя есть подруга, Брюне?» — «У меня на это нет времени», — отвечает Брюне. — «Тогда как же ты обходишься?» — Брюне улыбается: «Иногда случается, но так, мимоходом». — «Я бы так жить не смог, — говорит наборщик. — Разве ты не хочешь иметь свой дом, свою женушку?» — «Этого у меня не будет никогда». — «Неужели?» — изумляется наборщик. Он смущен и, как бы извиняясь, говорит: «Мне много не нужно, ей тоже. Три стула да койка». Улыбаясь своим мыслям, он добавляет: «Не будь этой войны, мы были бы так счастливы…» Брюне злится и неприязненно смотрит на наборщика; на этом лице, столь выразительном из-за худобы, он читает плотоядное желание счастья. Он тихо говорит: «Эта война началась не случайно. И ты хорошо знаешь, что нельзя счастливо жить, будучи угнетенным». — «Да ну! — продолжает наборщик, — мы бы устроили себе уютную норку…» Брюне повышает голос и сухо спрашивает: «Но тогда почему ты коммунист? Коммунисты созданы не для того, чтобы прозябать в норках». — «Я в партии ради других, — отвечает наборщик. — В нашем квартале столько нищеты, и я хотел, чтоб это изменилось». — «Когда вступаешь в партию, кроме нее не существует больше ничего, — говорит Брюне. — Ты должен был бы понимать, какие обязательства ты на себя берешь». — «Но я и так понимаю, — тихо отвечает наборщик. — Разве я когда-нибудь отказывался делать то, о чем ты просил? Только когда я трахаюсь, партия не должна стоять надо мной со свечкой. Бывают обстоятельства, когда…» Он смотрит на Брюне и осекается. Брюне ничего не говорит, он думает: «Он так рассуждает, потому что думает, что я ошибся. Я обязан быть непогрешимым». Становится жарче, пот пропитывает его гимнастерку, солнце бьет ему прямо в лицо: нужно выяснить, зачем все эти молодые люди вступили в компартию: если из-за великих идей, то неизбежен момент сомнений и колебаний.

А я, зачем я в нее вступил! Но, право, это было так давно, что уже не имеет значения, я коммунист, потому что я коммунист, вот и все. Он высвобождает правую руку, утирает пот, осевший на бровях, смотрит на часы: половина пятого. С этими объездами мы не скоро доберемся до Ша-лона. Сегодня ночью фрицы, наверное, запрут вагоны, и мы заночуем на запасных путях. Зевая, Брюне говорит: «Шнейдер, почему ты молчишь?» — «А что, по-твоему, я должен сказать?» — спрашивает Шнейдер. Брюне снова зевает, он глядит на убегающие рельсы, бледное лицо смеется между шпал: ха, ха, ха, голова его падает, но он тут же просыпается, у него болят глаза, он отклоняется назад, чтобы укрыться от солнечных лучей, кто-то произнес:

«Смертный приговор», его голова опять падает, он вдругорядь просыпается и подносит руку к мокрому подбородку: «Я пустил слюну, наверно, я срал, разинув рот»; он испытывает отвращение к самому себе. «Вылей!» Ему протягивают банку из-под мясных консервов, она совсем теплая, он говорит: «Что это? А! Ясно». Он ее опоражнивает, желтая жидкость льется на пути. «Эй! Осторожней! Передай ее быстро сюда!» Он, не оборачиваясь, протягивает банку, у него берут ее из рук, он хочет снова уснуть, но его хлопают по плечу; он снова берет банку и выливает. «Дай мне», — просит наборщик. Брюне протягивает банку с трудом встающему наборщику, вытирает влажные пальцы о китель; вскоре над его головой опрокидывают жестяную банку, желтая жидкость льется, рассыпается белыми каплями. Наборщик снова садится, вытирая пальцы. Брюне кладет голову ему на плечо, он слышит звуки губной гармошки и видит заросший цветами обширный сад, он засыпает. Его будит толчок, он вскрикивает. «А?» Поезд остановился в поле. «А?» — «Ничего, — говорит Мулю. — Можешь снова соснуть: это Паньи-сюр-Мез». Брюне оборачивается, все спокойно, люди привыкли к своей радости, одни играют в карты, другие поют, третьи, молчаливые и завороженные, мечтают о разных разностях, их глаза полны воспоминаний, которым они, наконец, дают волю; никто не придает значения неожиданной стоянке. Брюне окончательно засыпает, ему снится странная долина, где обнаженные и тощие, как скелеты, люди с седыми бородами сидят вокруг большого костра; когда он просыпается, солнце заходит за линию горизонта, а небо стало сиреневым, две коровы бредут по лугу, состав все еще стоит, люди поют, на насыпи немецкие солдаты рвут цветы.

Один плотный низенький крепыш приближается к пленным с маргариткой в зубах, он улыбается им во весь рот. Мулю, Андре и Марсьяль улыбаются ему в ответ. Немец и французы некоторое время, улыбаясь, глазеют друг на друга, и вдруг Мулю обращается к нему: «Cigaretten. Bitte schоn Cigaretten [15] ». Солдат колеблется и поворачивается к насыпи; там торчат зады трех его наклонившихся товарищей; он поспешно роется в кармане и бросает пачку сигарет в вагон; Брюне слышит за спиной быструю возню, некурящий Рамелль вскакивает и, осклабясь, кричит: «Danke schon!» [16] Маленький крепыш жестом призывает его замолчать. Мулю просит Шнейдера: «Спроси у него, куда мы едем». Шнейдер говорит с солдатом по-немецки, тот, улыбаясь, что-то отвечает; немцы перестали рвать цветы и приближаются, каждый держит букет в левой руке цветами вниз; это сержант и два солдата, у них развеселый вид, смеясь, они вмешиваются в разговор. «Что они говорят?» — спрашивает Мулю, тоже улыбаясь. — «Подожди немного, — нетерпеливо останавливает его Шнейдер. — Дай мне понять». Солдаты о чем-то шутят и неторопливо возвращаются к багажному вагону, сержант останавливается помочиться у оси вагона, расставив ноги, он расстегивает ширинку, бросает взгляд на своих товарищей, и пока те стоят к нему спиной, бросает в вагон пачку сигарет. «Ха! — восклицает Марсьяль со счастливым хрипом. — Не такие уж они подлецы». — «Это потому, что нас освобождают, — говорит Жюрассьен, — они хотят оставить о себе добрую память». — «Может, и так, — мечтательно отзывается Марсьяль. — Но на самом деле то, что они делают, просто пропаганда». — «Что они сказали?» — снова спрашивает Мулю. Шнейдер не отвечает, у него странный вид. «Так что они сказали?» — повторяет Андре. Шнейдер с трудом глотает слюну и говорит: «Они из Ганновера, воевали в Бельгии». — «Они сказали, куда мы едем?» Шнейдер разводит руками, виновато улыбается и говорит: «В Трев». — «Трев… — говорит Мулю. — Где это?» — «В Палатинате», — отвечает Шнейдер. Наступает неопределенное молчание, потом Мулю говорит: «Трев у фрицев? Они тебя разыграли».

Шнейдер молчит. Мулю со спокойной уверенностью говорит: «К фрицам не едут через Бар-ле-Дюк». Шнейдер не отвечает, Андре небрежно спрашивает: «Так они пошутили или как?» — «Ты прекрасно видел, что они шутили, — говорит Люсьен. — Они смеялись». — «Они не шутили, когда мне так ответили», — неохотно возражает Шнейдер. — «Ты не слышал, что сказал Мулю? — гневно спрашивает Марсьяль. — Если едут к фрицам, то не проезжают через Бар-ле-Дюк. Кто ж так едет?» — «Мы и не едем через Бар-ле-Дюк, — говорит Шнейдер, — мы берем направо». Мулю начинает смеяться: «Ну, нет! Как-нибудь я знаю эту дорогу получше тебя. Направо Верден и Седан. Если все время ехать направо, можно попасть в Бельгию, но только не в Германию!» Он оборачивается к остальным с успокаивающим видом: «Я же вам сказал, что ездил по этим местам каждую неделю. Иногда дважды в неделю. Иногда дважды в неделю!» — добавляет он убежденно. — «Конечно, — говорят вокруг. — Конечно, он не может ошибиться». — «Мы едем через Люксембург», — поясняет Шнейдер. Он говорит через силу, у Брюне создается впечатление, что он хочет, наконец, втолковать им правду, он бледен и ни на кого не глядит. Андре подходит вплотную к Шнейдеру и кричит ему прямо в лицо: «Но почему они сделали этот объезд? Почему?» Сзади кричат: «Почему? Почему? Ведь это глупо! Почему? Тогда нужно было просто ехать через Люневилль». Шнейдер краснеет, он оборачивается к возбужденным товарищам: «Я ничего об этом не знаю! Я ничего об этом не знаю! Ничего! — гневно кричит он. — Возможно, пути повреждены, или другие линии забиты немецкими эшелонами, не заставляйте меня говорить больше того, что я знаю, и думайте, что хотите». Чей-то пронзительный голос перекрывает все остальные: «Не стоит волноваться, ребята, скоро все узнаем». И все повторяют: «Это правда, поживем — увидим, не стоит зазря портить себе кровь». Шнейдер садится; из предпоследнего вагона показывается кучерявая голова, молодой голос окликает их: «Эй! Ребята! Вам сказали, куда мы едем?» — «Что он говорит?» — «Он спрашивает, куда мы едем».

В вагоне хохочут: «Вовремя он всполошился, у него нюх, самое время об этом спрашивать». Мулю наклоняется, приставив рупором руки ко рту, и кричит: «В мою задницу!» Голова исчезает. Все смеются, потом смех утихает; Жюрассьен говорит: «Сыграем, ребятки? Все лучше, чем гадать на кофейной гуще». — «Давай», — отвечают ему. Пленные садятся по-турецки вокруг свернутой вчетверо шинели, Жюрассьен собрал карты, он сдает. Рамелль молча грызет ногти; губная гармошка играет вальс; стоящий у внутренней стенки пленный задумчиво курит немецкую сигарету.

Он отрешенно говорит: «Приятно курнуть». Шнейдер поворачивается к Брюне и виновато сознается: «Я не мог им соврать». Брюне, не отвечая, пожимает плечами, Шнейдер повторяет: «Нет, я не мог». — «Это ничего не дало бы, — отвечает Брюне, — так или иначе, они сами об этом скоро узнают». Он отдает себе отчет, что откликается слишком вяло; он злится на Шнейдера из-за остальных. Шнейдер со странным видом смотрит на него и говорит: «Жалко, что ты не знаешь немецкого». — «Почему?» — удивляется Брюне. — «Потому что ты рад был бы сообщить им сам». — «Ошибаешься», — устало отвечает Брюне. — «Ты ведь так желал этого отъезда в Германию», — напоминает Шнейдер. — «Что ж, это правда, — признает Брюне, — я его желал». Наборщик снова начинает дрожать, Брюне обнимает его за плечи и неуклюже прижимает к себе. Кивком головы он показывает на него Шнейдеру и говорит: «Замолчи». Шнейдер смотрит на Брюне, удивленно улыбаясь; он как будто хочет сказать: «С каких это пор ты стараешься щадить людей?» Брюне отворачивается, но снова видит молодое алчущее лицо наборщика. Тот смотрит на него, губы его шевелятся, на его помрачневшем лице таращатся большие ласковые глаза. Брюне собирается ему сказать: «Вот видишь, разве я ошибся?» Но ничего не говорит, а только, насвистывая, смотрит на свои свесившиеся над неподвижными рельсами ноги; солнце заходит, стало прохладней; мальчишка погоняет коров палкой, они сначала бегут, но потом успокаиваются и величественно удаляются по дороге; мальчик возвращается домой, коровы возвращаются в стойло: какое страдание.

Очень далеко над полем кружат черные птицы: еще не все мертвые похоронены. Брюне больше не знает, его ли это тревога или тревога других; он оборачивается и внимательно смотрит на пленных: серые и рассеянные лица почти спокойны, он узнает отрешенный вид толпы, готовой заполыхать яростью. Он думает: «Хорошо. Очень хорошо». Однако особой радости он не испытывает. Поезд трогается, но через несколько минут опять останавливается. Высунувшись из вагона, Мулю изучает горизонт и говорит: «Стрелки в ста метрах». — «Ты что, не понимаешь, — говорит Гассу, — они оставят нас здесь до завтра?» — «Настроение к тому времени будет еще похлеще!» — замечает Андре. Брюне всей своей сутью чувствует тягостную неподвижность вагона. Кто-то говорит: «Это уже психическая война начинается». Сухой треск пробегает по вагону, это чей-то смех. Но он тут же угасает; Брюне слышит невозмутимый голос Жюрассьена: «Козырь и козырь!», он чувствует толчок, оборачивается: рука Жюрассьена, держащая червонный туз, застыла в воздухе, поезд пошел снова; Мулю поджидает. Вскоре эшелон понемногу набирает скорость, затем два рельса вылетают из-под колес, две параллельные молнии, которые сейчас затеряются слева среди полей. «Сволочи! — кричит Мулю. — Сволочи! Сволочи!» Люди молчат: они все поняли; Жюрассьен роняет туза на шинель и разглаживает складку; поезд лихо катит с небольшой равномерной одышкой под заходящим солнцем, лицо Шнейдера краснеет, становится зябко. Брюне смотрит на наборщика и резко хватает его за плечи: «Не делай глупостей, понял? Не делай глупостей, паренек!» Щуплое тело корчится под его пальцами, он их сжимает сильнее, тело расслабляется, Брюне думает: «Я его буду держать до ночи». На ночь фрицы запирают вагон, а к утру он успокоится. Поезд идет под сиреневым небом в абсолютной тишине; сейчас они уже знают, знают во всех вагонах. Наборщик забылся, как женщина, на плече Брюне. Брюне думает: «Имею ли я право мешать ему спрыгнуть?» Но он не перестает сжимать плечи наборщика. Смех за его спиной, голос: «А моя-то еще хотела ребенка! Нужно ей написать, чтоб на нее влез сосед». Общий смех. Брюне думает: «Они смеются с горя». Смех заполнил вагон, гнев возрастает; насмешливый голос повторяет: «Какими же мы были идиотами! Какими идиотами!» Картофельное поле, сталелитейные заводы, шахты, каторжные работы: по какому праву?