Чтение онлайн

Вина пришла к Прийе не за финансовой поддержкой, а за советом, как лучше продать драгоценности, которые мать подарила ей на свадьбу, – и поплакать у подруги на плече. Она принесла драгоценности с собой. После болезненного бегства семьи из Лахора остались жалкие крохи. Каждая вещь так много для нее значила, что она начинала плакать, едва подумав о том, что может навсегда ее потерять. У нее было только две просьбы: чтобы муж ничего не узнал, пока драгоценности не будут проданы, и чтобы ее отец с матерью оставались в неведении хотя бы несколько недель.

Разговаривали они торопливо, потому что в этом доме приватности не существовало и кто угодно мог в любую минуту войти в комнату Прийи.

– Мой отец здесь, – сказала Прийя. – Он внизу, обсуждает политику.

– Мы навсегда останемся подругами, несмотря ни на что, – внезапно сказала Вина и снова расплакалась.

Прийя обняла подругу, шепча слова утешения, и предложила быстренько прогуляться по крыше.

– В такую жару? Ты с ума сошла?

– Ну и что? Если выбирать между жарой и вмешательством моей свекрухи, я знаю, чтo предпочту.

– Я боюсь ваших обезьян, – выставила Вина вторую линию обороны. – Сперва они дерутся на крыше даловой фабрики, потом прыгают на вашу крышу. Шахи-Дарвазу пора переименовать в Хануман Двар[215].

– Ничего ты не боишься, я тебе не верю, – сказала Прийя. – По правде сказать, я тебе завидую. Ты можешь гулять сама по себе в любое время. А посмотри на меня. И посмотри на эти балконные решетки. Обезьяны не пролезут сюда, а я не могу выбраться отсюда.

– Ах, не стоит мне завидовать, – вздохнула Вина.

Они помолчали.

– Как там Бхаскар? – спросила Прийя.

Пухлое лицо Вины озарила улыбка, немного грустная, впрочем.

– Очень хорошо – как и твоя парочка, кстати. Потребовал, чтобы я взяла его с собой. Сейчас они там внизу, на площади, в крикет играют. Священный фикус им, похоже, совсем не помеха… Как мне жаль, Прийя, что у тебя нет брата и сестры, – вдруг прибавила Вина, припомнив собственное детство.

Подруги вышли на балкон и посмотрели вниз сквозь чугунные прутья. Трое их ребятишек играли с еще двумя в крикет на маленькой площади. Десятилетняя дочка Прийи на голову превосходила всех. Она была неплохим боулером и прекрасным бэтсменом. Обычно ей удавалось избегать священного фикуса, который для остальных был неиссякаемым источником бед.

– Почему ты не хочешь остаться на ланч? – спросила Прийя.

– Не могу, – ответила Вина, подумав о Кедарнате и свекрови, которые будут ее ждать. – Может быть, завтра.

– Тогда до завтра.

Вина оставила драгоценности у Прийи, а та заперла их в стальной шкафчик. Когда они стояли у буфета, Вина заметила:

– Ты поправилась.

– Я всегда была толстой, – ответила Прийя, – а из-за того, что я сижу здесь сиднем, как птица в клетке, толстею еще больше.

– Никакая ты не толстая, и никогда не была, – сказала ее подруга. – И с каких это пор ты перестала ходить по крыше?

– Пока хожу, – ответила Прийя, – но однажды я брошусь с этой крыши.

– Ноги моей здесь не будет, раз ты такое говоришь, – сказала Вина и попыталась уйти.

– Нет, не уходи. Ты поднимаешь мне настроение, – сказала Прийя. – Пускай тебе подольше не везет. Тогда ты все время будешь прибегать ко мне. Если бы не Раздел, ты никогда не вернулась бы в Брахмпур.

Вина рассмеялась.

– Ладно, пойдем на крышу, – продолжила Прийя, – я на самом деле не могу тут говорить с тобой свободно. Они вечно приходят и подслушивают с балкона. Ненавижу это, я так несчастна, а если не расскажу тебе, то лопну. – Она рассмеялась и потянула Вину, заставив подняться на ноги. – Я скажу Баблу, пусть сделает нам что-нибудь холодненькое, чтобы мы не получили тепловой удар.

Баблу звали странноватого пятидесятилетнего слугу, который появился в семье еще ребенком и все последующие годы становился все более эксцентричным. Недавно он повадился съедать все лекарства в доме.

Выбравшись на крышу, они сели в тени водяного бака и расхохотались, словно школьницы.

– Нам надо бы жить рядышком, – сказала Прийя, распуская угольно-черные волосы, которые она нынче утром вымыла и смазала маслом. – Тогда если я и сброшусь с крыши, то упаду на твою.

– Если бы мы жили рядом, это был бы кошмар и ужас, – сказала Вина, смеясь. – Тогда ведьма и пугало собирались бы вместе каждый вечер и жаловались бы друг другу на своих невесток: «Ох, она околдовала моего сына. Он только и делает, что играет в чаупар на крыше. Она сделала его черным как смоль. И еще она распевает на крыше, бесстыдница, – на всю округу. И нарочно готовит сытную еду, чтобы меня пучили газы. Однажды я взорвусь, и она попляшет на моих костях!»

Прийя захихикала.

– Нет, – сказала она, – все будет прекрасно. Кухни будут напротив, и овощи смогут присоединиться к нам, чтобы жаловаться на своих притеснителей. «Ох, дружочек мой Картошечка, пугало-кхатри варит меня. Расскажи всем про мою несчастную погибель. Прощай, прощай навеки, помни меня!» – «О, подружка Тыква, ведьма-банья[216] пощадила меня всего на два ближайших дня. Я поплачу над тобой, но не смогу прийти на твою чауту[217]. Прости меня, прости меня!»

Вина снова заливисто рассмеялась.

– Вообще-то, – сказала она, – мне немного жалко мое пугало. Ей тяжко пришлось во время Раздела. Но она ужасно относилась ко мне еще в Лахоре, даже после рождения Бхаскара. Когда она видит, что я не страдаю, это причиняет ей еще более ужасные страдания. Когда мы с тобой станем свекрухами, Прийя, мы каждый день будем угощать своих невесток гхи и сахаром.

– А вот мне мою ведьму ни капли не жалко, – брезгливо поморщилась Прийя. – И я точно буду тиранить свою невестку с утра до ночи, пока не сломлю ее дух. Женщины выглядят гораздо красивее, когда они несчастны, тебе не кажется? – Она встряхнула густыми черными волосами из стороны в сторону и посмотрела на лестницу. – Это мерзкий дом, – прибавила она. – Лучше бы я была обезьяной и дралась на крыше даловой фабрики, чем маяться невесткой в доме Рая Бахадура. Я бы шмыгала по рынку и воровала там бананы. Я бы дралась с собаками, щелкала бы зубами на летучих мышей. Я бегала бы на Тарбуз-ка-Базар и щипала бы там за попы самых красивых проституток. Я бы… А ты знаешь, что однажды учудили здесь обезьяны?

– Нет, – сказала Вина, – расскажи!

– Я как раз собиралась. Баблу, который скоро совсем свихнется, поставил будильники Рая Бахадура на карниз. И что же мы увидели в следующую минуту? Три обезьяны, сидя на священном фикусе, разглядывали часы и пищали: «Ммммммм! Ммммм!» – тоненько так, как будто говорили: «А у нас ваши будильники. И что теперь?» Ведьма вышла на улицу. У нас не оказалось маленьких пакетов с пшеницей, которыми мы их обычно задабриваем, поэтому она прихватила несколько мусамми и бананов и попыталась уговорить их слезть с дерева: «Идите, идите сюда, красотули, идите сюда, клянусь Хануманом, я дам вам что-то вкусненькое…» И они слезли, одна за другой, очень осторожно, и каждая сжимала в руке по будильнику. Они начали есть – сперва одной рукой – вот так, а потом, поставив часы на землю, обеими руками. Ну вот. Как только будильники оказались на земле, ведьма замахнулась палкой, которую прятала за спиной, и стала грозить им с такими грязными ругательствами, что я невольно восхитилась. «Кнут и морковка» – ведь так говорят англичане? Так что история закончилась счастливо. Но обезьяны Шахи-Дарвазы очень смышленые. Они знают, за что могут получить выкуп, а за что – нет.

На лестнице показался Баблу, сжимая четырьмя грязными пальцами одной руки четыре стакана холодного нимбу-пани, наполненные почти до краев.

– Нате, – сказал он, поставив стаканы. – Пейте! Если будете сидеть на таком солнце, то схватите пневмонию. – С этими словами он удалился.

– Как обычно? – спросила Вина.

– Как обычно и даже более того, – сказала Прийя. – Ничего не меняется. Единственная успокоительная константа здесь – это неизменно громкий храп вакил-сахиба. Иногда по ночам, когда кровать трясется от его храпа, я думаю: вот он исчезнет, и все, что мне останется оплакивать, – это его храп. Но я не могу рассказать тебе всего, что происходит в этом доме, – прибавила она мрачно. – Твое счастье, что у тебя немного денег. Чего только не делают люди ради денег, Вина. Я не могу тебе сказать. И куда они идут? Не на образование, не на искусство, музыку или литературу – нет, все они уходят на драгоценности. И все женщины в доме должны надевать на шею тонны украшений на каждую свадьбу. И видела бы ты, как они оценивают друг дружку с ног до головы. Ох, Вина, – сказала она, внезапно осознав свою бестактность. – Язык у меня без костей. Вели мне его прикусить.