Чтение онлайн

– От тебя хорошо видно амальту?

Амит открыл окно:

– Не очень. Лучше всего ее видно из комнаты Дипанкара. Она как раз над его хижиной. Но мне видно ее тень, и этого достаточно.

– «…как тень амальты легкий ветер / качал с травою в лунном свете».

– Да. – Обычно Амит не любил, чтобы ему цитировали его стихи, но, когда это делала Лата, он не возражал. – О, подойди к окну! Как ночь нежна[187].

Они постояли у окна. Было полное безветрие, и ничто не качало тень амальты. С ветвей свисали темные листья и длинные стручки с горошинами, но кистей желтых цветов не было.

– Ты долго писал это стихотворение?

– Нет. Я сочинил его в едином порыве, когда эта чертова птица не давала мне уснуть. Однажды я написал шестнадцать безумных терцетов, лихорадочно стремясь к какой-то вершине. Можешь себе представить? Шестнадцать! Я чуть с ума не сошел. А потом несколько дней доводил стихотворение до ума. При этом мне жутко не хотелось даже смотреть на него, и я избегал этого, как мог. У меня всегда так. Терпеть не могу писать.

– Ты терпеть не можешь писать?! – Лата повернулась к нему. – Почему же тогда пишешь?

Амит нахмурился:

– Это лучше, чем тратить жизнь на возню с законами, как отец и дед. А главная причина в том, что мне нравится, когда вещь уже написана. Писать ее – вот что скучно. С небольшим стихотворением помогает, конечно, вдохновение. Но с этим романом приходится силой загонять себя за стол. За работу, за работу, Макбет, не увиливай[188].

Лата вспомнила, что Амит сравнивал роман с неудержимо разрастающимся баньяновым деревом. Это сравнение показалось ей довольно зловещим.

– Может, ты выбрал слишком мрачную тему?

– Да. И наверное, это слишком недавняя история. – Со времен голода в Бенгалии не прошло и десяти лет, и память о нем была еще слишком жива у тех, кто его пережил. – Но я не могу начать все с начала, это хуже, чем переписывать. Он у меня написан уже на две трети. Две трети, две трети, поймали птичку в сети… Но я же обещал показать тебе книги… – Он внезапно остановился. – У тебя очень приятная улыбка.

– Как жаль, что я не могу ее видеть, – рассмеялась Лата.

– Ты не оценила бы ее, – возразил Амит. – Ты не сумела бы это сделать – по крайней мере, так хорошо, как я.

– Ты, я смотрю, знаток улыбок, – заметила Лата.

– Вовсе нет. – Амит вдруг впал в меланхолию. – Знаешь, Куку права. Я эгоист. Я не задал тебе ни одного вопроса о том, как ты живешь, хотя я действительно хочу знать, что с тобой происходило с тех пор, как ты поблагодарила меня в письме за книгу. Как прошел спектакль? Как твои занятия? А пение? И ты сказала, что написала стихотворение «под моим влиянием». Я хочу прочитать его.

– Я взяла его с собой, – сказала Лата, открывая сумочку, – но, пожалуйста, не читай его сейчас. Оно совершенно бесталанное, и это меня лишь расстроит. Я принесла его только потому, что ты профессионал…

– Хорошо, – кивнул Амит.

Неожиданно он почувствовал, что не знает, как продолжить разговор. Он собирался открыть Лате свою душу, сказать о своих чувствах к ней, но не находил слов.

Они отошли от окна.

– Ты в последнее время писал какие-нибудь стихи? – спросила Лата.

– Ну вот, например, – ответил Амит, порывшись в бумагах. – Я не вкладывал в него душу. Это об одном друге семьи – ты могла видеть его на вечеринке, когда вы в прошлый раз приезжали в Калькутту. Куку повела его на второй этаж показать свои картины, и ей вдруг пришли в голову две первые строчки. Он довольно толстый. Она попросила меня, как домашнего поэта, продолжить их.

Стихотворение называлось «Роли Поли»[189].

Коли, кланяясь привычно,

на второй бредет этаж.

Миссис Коли, как обычно,

начинает «абордаж».

«Ты молился? Или сонный? —

злится, хмурится. – Постой,

почему ты бьешь поклоны

лишь на лестнице крутой?»

Мистер Коли наш – профессор —

в мыслях сутки напролет

(лишь на лестницах, агрессор,

вся теория живет!).

«Есть иди! Остынет! Слушать

нету сил всю эту чушь!…»

«Да, – в ответ, – спускаюсь кушать…»

Вот же – золото, не муж!

Лата невольно улыбалась, читая стихотворение, хотя оно показалось ей глупым…

– Его жена в самом деле такая стерва?

– Нет-нет, это просто поэтическая вольность. Поэты сочиняют таких жен, с какими им удобнее иметь дело в данный момент. Куку считает, что только первая строфа действительно чего-то стоит. Она сочинила и вторую, которая гораздо лучше моей.

– Ты не помнишь ее?

– Лучше попроси Куку продекламировать.

– Сейчас это у меня не получится, – сказала Лата. – Она уже начала играть.

Снизу донеслись звуки рояля, вслед за которыми прозвучал баритон Ганса.

– Нам, наверное, надо пойти к остальным, – сказал Амит. – Осторожней на лестнице.

– Хорошо.

Пусик никак не отметил их прохождения. Видимо, музыка успокоила его нервы – а может, он не хотел просыпаться. Они вернулись в гостиную. При их появлении госпожа Рупа Мера нахмурилась.

Исполнив две-три песни, Ганс и Куку раскланялись, последовали аплодисменты.

– Я забыл показать тебе книги, – сказал Амит.

– Я тоже забыла о них.

– Ну, вы же еще не уезжаете. Жаль, что вы не приехали двадцать четвертого, как собирались. Я сводил бы тебя на полночную мессу в собор Святого Павла. Прямо как в Англии – даже не по себе.

– Дедушка плохо себя чувствовал, и мы отложили поездку.

– Лата, а что ты делаешь завтра? Я обещал показать тебе Ботанический сад – баньян и прочее. Может, сходим, если ты свободна?