Чтение онлайн

Чрезвычайно довольный собой, мужчина продолжал в таком же духе и наговорил, в письменном эквиваленте, штук на шесть приличных абзацев, прерывая речь время от времени вопросом: «Вы понимаете?» Амит кивал, с каждым разом менее дружелюбно. Люди стали подниматься с мест. Навроджи в отчаянии стучал воображаемым молотком по столу.

В заключение мужчина спросил Амита:

– Вы не хотели бы что-нибудь сказать по этому поводу?

– Нет, спасибо, – ответил Амит. – Но я благодарю вас за то, что вы поделились этим с нами. Вопросы еще будут? – спросил он, сделав ударение на первом слове.

Вопросов больше не было. Наступило время госпожи Навроджи и ее знаменитого печенья, пользовавшегося особым одобрением у стоматологов.

18.3

Амит надеялся, что ему удастся поговорить хоть немного с Латой, но его взяла в оборот публика. Он подписывал книги, он ел сласти, чтобы не обидеть хозяйку, а милая старушка, чей вопрос остался без ответа, опять спросила его, не влюблялся ли он в Англии.

– Теперь, когда тут нет слушателей, вы можете ответить, – сказала она.

– Да, да! – подхватили окружающие.

Амита спас Навроджи. Пробормотав, что Амит очень ловко защитил рифмованные стихи и что сам он стоит за рифму и не стесняется этого, Навроджи всунул ему в руку триолет, с которым ему не удалось выступить, и попросил Амита прочитать стихотворение и сказать, что он о нем думает.

– Только, пожалуйста, высказывайтесь откровенно. Откровенность такого человека, как вы, действует освежающе. Пожалуйста, будьте откровенны.

Амит стал читать стихотворение, написанное убористым строго вертикальным почерком:

ТРИОЛЕТ

БЕНГАЛЬСКОЙ ПЕВИЦЕ

Унес ветр Рока Тору Датт,

Лишь двадцать было ей.

Нет горше этой из утрат

для нас, чем гибель Торы Датт.

Но все стихи ее звучат

У нас в сердцах, ей-ей!

Унес ветр Рока Тору Датт,

лишь двадцать было ей.

В другом углу комнаты профессор Мишра беседовал с Праном.

– Дорогой мой, – говорил он. – Я не могу найти слов, чтобы выразить мои соболезнования. Ваши коротко подстриженные волосы напоминают мне о жизни, отнятой так жестоко…

Пран застыл в ожидании продолжения.

– Вы должны подумать о своем здоровье. Нельзя взваливать на себя все новые и новые нагрузки, когда у вас такая утрата – и, конечно, тревога в семье. Ваш бедный брат, бедный брат… Возьмите печенье.

– Благодарю, профессор.

– Так вы согласны? Заседание квалификационной комиссии состоится совсем скоро, и подвергать себя собеседованию…

– Согласен с чем? – спросил Пран.

– Снять свою кандидатуру, конечно. И не беспокойтесь, дорогой мой, я улажу все формальности. Как вы знаете, комиссия собирается в четверг. Мы долго не могли договориться о дате, но наконец в середине января мне удалось это сделать. А теперь, увы… Но вы молодой человек, и у вас будет еще очень много возможностей продвинуться – как у нас в Брахмпуре, так и где-нибудь еще.

– Благодарю вас за заботу, профессор, но я думаю, что мне вполне по силам принять участие в конкурсе, – ответил Пран. – Вопрос об Элиоте, который вы задали, был очень интересен.

На бледном лице профессора Мишры застыла маска неодобрения столь слабо выраженной Праном скорби по матери, а на языке его вертелась цитата из «Гамлета» о поминальном пироге[228]. Он помолчал с минуту, затем, взяв себя в руки, сказал:

– Несколько месяцев назад я прочел здесь доклад, озаглавленный «Элиот: Куда?». Жаль, что вы не могли присутствовать при этом.

– Я тоже очень жалел об этом, но я узнал о вашем докладе уже после того, как он был прочитан. У вас, я смотрю, тоже пустая тарелка, профессор. Не хотите печенья?

Лата в это время разговаривала с Кабиром.

– Так, значит, ты пригласил его, когда был в Калькутте? – спросила она. – Ну и как, он оправдал надежды?

– Да, – ответил Кабир. – Мне нравятся его стихи. Но откуда ты знаешь, что я был в Калькутте?

– У меня свои источники. А как ты познакомился с Амитом?

– Ты зовешь его Амитом?

– Ну, с господином Чаттерджи, если предпочитаешь. Так откуда ты его знаешь?

– Нас представил друг другу один общий знакомый.

– Хареш Кханна?

– Да-а, – протянул Кабир. – У тебя и впрямь свои источники. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Может, ты знаешь также, что я делал сегодня?

– Нетрудно догадаться. Играл в крикет.

– Да, – рассмеялся он. – Это слишком легкий вопрос. А вчера?

– Не знаю, – сказала Лата. – Это печенье несъедобно, – добавила она.

– Я примирился с ним какое-то время назад, чтобы иметь возможность встречаться с тобой, – сказал Кабир. – Ради этого можно и пожертвовать некоторым количеством зубной эмали.

«Ах, ах!» – подумала Лата и ничего не ответила. Комплимент был слишком банален.

– А откуда ты знаешь Амита – то есть господина Чаттерджи? – спросил он с некоторым вызовом.

– Это что, допрос?

– Нет.

– А что тогда?

– Просто вежливый вопрос, на который можно дать не менее вежливый ответ. Мне действительно интересно. Но если хочешь, я могу взять вопрос обратно.

По мнению Латы, вопрос был задан не вежливым тоном, а ревнивым. Это было приятно.

– Нет, зачем же, – ответила она. – Он мой шурин. То есть, – поправилась она, покраснев, – не мой, а моего брата.

– И нетрудно представить, что у вас была прекрасная возможность встречаться в Калькутте.

Слово «Калькутта» служило безотказным раздражителем.

– К чему ты клонишь, Кабир? – сердито спросила Лата.

– К тому, что, читая стихи, он смотрел только на тебя, да и потом все время на тебя поглядывает.

– Глупости.

– Посмотри на него.

Лата обернулась, и Амит, старавшийся высказать не слишком неискреннее мнение о триолете Навроджи, держал вместе с тем Лату в поле зрения. Увидев, что она обернулась к нему, он улыбнулся ей. Лата ответила ему слабой улыбкой. В этот момент туша профессора Мишры загородила Амита от нее.