Чтение онлайн

Как увидят Хосе, начнут орать:

— Хосе Габино — вор куриный!

А у него нет сейчас сил защищаться. Отдохнуть ему надо, вот что, прилечь. Ветер принес слабый запах патоки. Это — с сахарного завода, что у переправы. Там наверняка выжимок полным-полно. По узкой, как канава, уличке побрел он к реке. Тащился с трудом, болезнь окутала его всего словно туман.

— Ох, проклятье! Собственную шкуру едва тащу.

При свете луны возникла башня, темные низкие крыши завода. Вдали, над входом, светилась лампочка. Лаяли собаки. Выжимки белели под темным навесом.

Хосе Габино добрался до навеса, лег. Положил рядом палку. Снял узел, принялся в нем рыться. Нащупал холодное, круглое, это медаль с изображением святой девы Кармен. Хосе сделал попытку перекреститься. А это что? Твердое, гладкое, конец острый, а, зуб каймана. От дурного глаза, от порчи хорошо помогает. А вот кости. Француз с Кайены подарил, здорово в кости играл. А вот еще маленький толстый кружок — грифов камень. Лучшего амулета не найти. Колдунья из Серро Кемадо им лечила. Листья огуречной травы. Табак жевательный. Колода карт. Только трефового валета недостает, потерялся. Бритва. Зеркальце.

— Вот ящерицу когда змея укусит, она сразу же бежит корень искать, погрызет его и сразу выздоровела. А у меня вот нет ящериного корня.

Хосе Габино вытянулся во весь рост. Больше он не рылся в узле. От сладкого запаха сахарного тростника еще сильнее клонило в сон.

— Помирает Хосе Габино с голодухи. Отбросил копыта Габино. Синяя муха его укусила. Хосе Габино — вор куриный! Не уважают. Такого человека, как я. Образованного, порядочного. Помру вот здесь, под навесом. А всякие проходимцы живут припеваючи. Ох, люди, люди! Ведь я какой человек — все умею. На все руки мастер.

Врешь ты, Хосе Габино. Все это вранье. Ни на что ты не годен. Старый пьянчужка. Вечно чужое прикарманиваешь. Воришка ты. Просто воришка. И кольцо у тебя не золотое. И никакой генерал тебе его не дарил. Медное кольцо, ты-то его стащил — думал, золотое. А оно медное. Паршивое медное колечко. Стоит только его понюхать. Ни на что ты не годишься, Хосе Габино. Только и умеешь чужое таскать да рассказывать небылицы.

Помрет Хосе Габино с голодухи. Помрет. Будет лежать здесь окоченевший, как дохлый пес. Человек не должен так умирать. В холоде. Пьяный. Святая дева Кармен, спаси и помилуй.

Стук колес разбудил его; быки тащили повозку. Утро сияло. Пели петухи. Хосе Габино сидел среди выжимок. В груди еще чувствовалась какая-то тяжесть. Смутно вспомнились ночь и вчерашний день. Тело было легким и бессильным.

— Ну хорош я был вчера вечером.

Все вокруг выглядело умытым, свежим.

— Где твоя цирковая шляпа, Хосе Габино? Вот она, чернеет рядом.

Он вспомнил про синюю муху.

— Это все от синей мухи со мной приключилось.

Скосил глаза, поглядел на нос. Пятна нет. Нос красный и блестит. Хосе Габино набрал побольше воздуха в грудь, на миг задержал дыхание.

Взял стебель сахарного тростника. Достал из своего узелка бритву, очистил стебель от коры, жадно вонзил зубы в белую сочную мякоть. Сладкий сок наполнил пересохший рот. Хосе жевал долго. Потом поднялся, отряхнулся, надел шляпу, закинул на плечо палку с узлом и двинулся к дороге. Новое утро разлилось по бескрайним полям тростника, по рощам, по холмам.

По дороге катила телега, запряженная быками.

— Подвезешь, хозяин?

Батрак помог ему взобраться на телегу. Он уселся спиной к быкам, свесил ноги. Тень его тянулась за край телеги, ложилась на дорогу. Хосе сидел тихий, умиротворенный.

Потом спросил громко, стараясь перекричать стук колес:

— Это дорога на Ла-Кебраду, да?

В деревушке Ла-Кебрада сегодня, кажется, престольный праздник. Взлетают в небо ракеты. Звонят колокола. Жарят фритангу. На улицах полно народу.

— Нет, это на Ла-Консепсьон дорога.

Хосе промолчал. Вдали показалось ранчо. Изгородь загона. Куры. А людей не видно. Глаза Хосе Габино загорелись. Гибким движением соскользнул он с телеги, остановился посреди дороги…

В темном храме зажигал он свечи одну за другой и поставил все десять перед большой статуей Святой Девы, богато разукрашенной во исполнение чьих-то обетов. Желтое пламя осветило его. Чернокожий, молодой, коренастый. Встал на колени, зажав сложенную шляпу под мышкой, удивился, как громко скрипнули в тишине альпаргаты. Принялся молиться: монотонно, по-деревенски бубнил грубым голосом молитвы. При каждом слове в пламени свечей поблескивали его белоснежные ровные зубы.

Когда вышел из церкви, начинало темнеть. Он был доволен, что выполнил поручение матери. Три дня шел пешком и вот — исполнил обет. Там, на ранчо, мать его в приступе смертельной болезни умолила Святую Деву-целительницу спасти ей жизнь и поклялась, что сын пойдет в селение, поставит десять свечей и помолится ей. Через несколько дней мать поправилась, встала на ноги, и сын, захватив немного еды и денег, отправился исполнять обет.

Теперь остались в храме молитвы его Святой Деве, остались десять зажженных свечей; но не осталось денег на обратный путь.

Придется искать какую-нибудь работу на несколько дней, чтобы собрать сколько надо на дорогу.

Работу он нашел скоро. Завел в харчевне разговор с какими-то пеонами, они сказали: тут поле чесночное у одного с Канарских островов, к нему и сходи. На другой день на рассвете он начал работать.

Согнувшись над бороздой, размеренными движениями взмахивал он мотыгой, низко опущенная голова вздрагивала при каждом ударе. И при каждом ударе вырывался хриплый вздох из черной обнаженной груди. Влажно, сонно пахла взрытая земля, меж комьев он видел свои грязные, в ссадинах ноги. Иногда он останавливался, поднимал голову, тыльной стороной ладони отирал пот со лба и, опершись на мотыгу, глядел вдаль. Узкое поле между холмами, чередующиеся прямоугольники свежевскопанной земли и зеленых посевов, дальше лес закрывает горизонт, возле леса — еще один пеон; ближе, в тени огромного мангового дерева, перед хлевом, разлегся островитянин, хозяин поля, а рядом с хлевом — хозяйский дом, а там на низенькой галерее стоит дочка хозяина, мулатка в платье из яркого ситца в красных и синих цветах. Но ярче всего — глубокая зелень чесночного поля, разлив гладких высоких стеблей. Он снова согнулся над бороздой, принялся за работу. С каждым ударом — хриплый выдох, сотрясающий все тело. Пот каплями стекал со лба, падал на лежащую вдоль борозды безобразную его тень, похожую на силуэт зверя.

Внезапная свежесть прокатилась по телу, охолодила лоб. Ветер. Он снова выпрямился и снова взглянул на чесночное поле. Гладкие стебли чуть-чуть колебались. Он повернулся навстречу ветру, открыл рот, зажмурясь, стал ждать. И тотчас же накатил острый запах чеснока. Жгучий озноб пронизал тело. Он проглотил слюну, в горле пересохло. Глубоко, жадно вдыхал он терпкий теплый аромат. Приложил руки к груди, волосы под ладонями, казалось, вздыбились. Тогда он открыл глаза и опять взглянул на галерею хозяйского дома. Платье в цветах по-прежнему там. Он смотрел пристально, изо всех сил стараясь разглядеть мулатку. Запах чеснока проникал в поры, наполнял тело.