Чтение онлайн

— Не хватает, добавляй, ребята.

Остальные тоже принялись шарить по карманам, выложили на стойку недостававшие монеты.

Трактирщик спрятал деньги, матросы направились к выходу. В дверях остановились, один повернулся, крикнул:

— Пока, Грабиель! Пока, дерьмоед!

И бегом бросились в темноту, спотыкаясь и хохоча. Остановились у дощатого причала. Смотрели на огни кораблей, отражавшиеся в воде, на светящиеся окна домов, рассеянные во тьме, на фонари набережной, уходившие вдаль; высоко на вершине темного холма, запиравшего бухту, горели окна дома, где жили американцы. Из ближних лачуг неслись вразнобой вопли граммофонов.

— Пошли к турку Моисесу.

— Нет, Камигуан, — отвечал один из матросов. — Мы уже все карманы повытрясли, да и пора возвращаться.

— Ну хоть на минуточку зайдем.

— Нельзя. На корабль надо идти.

— Раз так, я один пойду.

— Не успеешь, на корабль опоздаешь, под арест пойдешь.

— Ха! Не успею, значит, я дезертир, как же они меня тогда посадят?

Долго уговаривали приятели Камигуана, но он стоял на своем; наконец, потеряв терпение, матросы схватили его, поволокли к причалу. Камигуан яростно отбивался, дрался руками и ногами и все-таки вырвался. Побежал к городу, на ходу крикнул товарищам:

— Пока, значит. Вот теперь так уж погуляем!

Он перешел на шаг, насвистывал, обходил в темноте лужи. Улиц не было, домишки рассыпались как попало, большей частью деревянные, крытые пальмовыми листьями. Он шел на звуки граммофонной музыки туда, где было больше светящихся окон.

Иногда встречались люди, почти невидимые в темноте, иногда из-за дверей какой-нибудь харчевни слышался шум множества голосов. Перед погребком турка Моисеса — широкая площадка, а на ней три кокосовые пальмы, украшенные лампочками, освещавшими всю площадку. Под пальмами у двери погребка стояли и сидели дорожные рабочие, возчики, землекопы, портовые грузчики, за отдельным столиком — два американца, без пиджаков, белобрысые, краснолицые. Между столиками прохаживались женщины, почти все мулатки, в ярких шелковых платьях, нарумяненные. Мужчины хватали их за руки; случалось, женщина, поскользнувшись, с размаху садилась на колени одному из посетителей, тот тискал ее, норовил куснуть. Слышались крики, смех, в погребке гремел граммофон.

Камигуан пробрался внутрь. Густой дым застилал свет. Люди сидели за столиками, стояли у стойки. Множество пар, крепко обнявшись, топтались на месте, покачивали бедрами в такт незамысловатой мелодии, что лилась из трубы граммофона. Шум стоял такой же густой и плотный, как дым.

Камигуан с детской радостью оглядывался вокруг. Хотелось, чтобы кто-нибудь улыбнулся, дружески подмигнул, но на него не обращали внимания. С удивлением заметил он, что в погребке нет ни одного моряка. И вспомнил тогда, что время позднее, все уже вернулись на корабли, и, значит, на берегу сейчас он один. Конечно, как только он вернется, его сейчас же посадят под арест. Стало немного не по себе, куда-то улетучилась веселость, но тотчас же он снова беззаботно улыбнулся. Что ж, он ведь может дезертировать, и все тут. Но было страшно, одиноко, как-то тоскливо и ужас до чего хотелось развеселиться. Сам того не замечая, он стал приближаться к компании, стоявшей с краю стойки. И в конце концов оказался среди этих людей. По виду они походили на дорожных рабочих: трое в блузах, в широкополых соломенных шляпах, усатые, скорее всего из крестьян, стояли, четвертый, тоже в широкополой соломенной шляпе, но без усов, сидел на стуле, поставив на перекладину ноги в новых черных альпаргатах и с задранной до колена одной штаниной. Все они повернулись к новичку, некоторые поневоле стали улыбаться, увидев его простодушную сияющую физиономию. Но тот, что сидел, пробормотал хмуро, сквозь зубы:

— Морская птичка на бережок села.

Матрос глядел удивленно, он не мог понять, как получилось, что он пристал к их компании; потом сказал дружелюбно:

— Меня Камигуан звать, совсем я тут один, с вашего позволения, сеньоры, угощу вас стаканчиком.

Ишь ты, сеньорами называет, славный парнишка, теперь улыбались все, кроме того, что сидел, — он по-прежнему был настроен враждебно. Стали знакомиться, каждый назвал себя, но матрос запомнил только имя сидевшего, тот пробормотал хрипло:

— Педро Ноласко, очень приятно.

— Так выпьем по стаканчику? — снова предложил матрос.

— Отчего ж не выпить, — ответили все дружно.

Трактирщик налил каждому по стакану водки, настоянной на травах.

Одним глотком осушили стаканы.

— Ваше здоровье!

Снова заговорил сидевший:

— А почему вы на суше в такое время? Смотрите, напьетесь, с курса собьетесь.

— А я повеселиться хочу.

Граммофон гремел призывно, упорно, отчаянно, пары выбивали каблуками дробь.

— Повеселиться хочу в хорошей компании.

— А кто тебе тут компания? — вызывающе спросил сидевший. Остальные вступились, стали его уговаривать:

— Все мы тут одна компания, Педро Ноласко. Мужская компания, ну и он с нами тоже, все мы мужчины, все друзья.

Педро Ноласко умолк, но по лицу было видно, что он с трудом сдерживает ярость. Другие тоже молчали, смущенные, и разговор возобновился не сразу. Камигуан немного побледнел.

— Давайте еще выпьем, — предложил он. Опять заказали, опять выпили разом; один направился к двери:

— Пойду нужду справлю, сейчас вернусь.

Матрос двинулся следом:

— И я с тобой.

Пробрались сквозь шумную толпу перед домом, завернули за угол, остановились в темноте под деревом, под колеблющейся массой листвы. Камигуан сказал:

— Не нравится мне этот Педро Ноласко.

— Да, он у нас такой. Всегда кого-нибудь задирает.

— Нынче вот меня задирает. Ну и дождется.

— Не обращай внимания, не связывайся ты с ним. Он, может, уйдет скоро.

— А с чего это он такой?

— Да кто ж его знает? Болтают, будто горец он и вроде там, у себя, убил кого-то, а здесь под чужим именем живет, скрывается.

— Вот сукин сын!

— А ты, Камигуан, опасную штуку затеял, что на берегу-то остался. Воротишься — под арест пойдешь.

Матрос помрачнел, задумался, потом сказал просто:

— Больно уж неохота мне на корабль возвращаться.

— А как же?

— Ха! Дезертирую, и все. Мне матросская служба нравится, да не такая, не военная — то в караул наряжают, то орудия чистить, все время мы в порту стоим. Вот если бы…

— Что — если бы?

— На парусном бы судне служить, вдоль всего побережья пройти. В порты бы заходили, какао грузили, бананы. На реи взбираться, паруса ставить, на палубе спать. Вот это жизнь!

Вернулись в погребок.

— Пошли баб поищем, — предложил тот, что выходил вместе с Камигуаном. Подошли к остальным, Камигуан сказал:

— Здесь нам очень даже уютно, только вот чего не хватает…

Он расстегнул блузу, и все увидели на его груди наколотую красным обнаженную женщину; от движения мускулов женщина словно бы извивалась.

Все громко расхохотались, один лишь Педро Ноласко едва глянул.

— Неплохо бы, только здешних не надо, тут все дешевки. Я знаю таких, что в доме живут.

— Тогда пошли.

Матрос хотел заплатить и вдруг, только теперь, вспомнил, что денег у него нет. Как же это он совсем забыл? Что делать? Как сказать приятелям, чем оправдаться? Они все еще болтали о женщинах.

— Ох ты черт побери! Надо же, какая история получилась. Кончились у меня денежки, все, какие были.

Приятели замолчали в недоумении.