Чтение онлайн

Герр Вольф был словно прикован к своему сиденью, неотрывно следя за фильмом до самого конца, пока кинокамера, лежащая на боку на полу вагона, не остановилась на неподвижном мертвом лице и глазах человека, который, как понял герр Вольф, и являлся оператором камеры. Единственным движением в кадре были брызги крови, попавшие на объектив и медленно поползшие по нему вниз до тех пор, пока они не скрыли все остальное за собой розовой пеленой.

Фильм закончился абсолютным мраком. Герр Вольф, пораженный, глядел на белоснежную гладь неподвижного, все еще светившегося экрана, пока не стало больно его глазам. Как такое возможно? Может ли такое быть?

— Прокрутите пленку еще раз, — приказал он.

Это было сделано. Никто не проронил ни слова, пока пленка перематывалась назад, повторно заправлялась и была показана заново.

И герр Вольф просмотрел эти поразительные кадры еще пять раз. На этот раз веселые выходки этих несчастных офицеров казались мрачными, вселяя в душу Герра Вольфа ужас.

После последнего показа герр Вольф обратился к HH и RH.

Вопросы были простыми и четкими. К чести RH, ответы были такими же.

— Кто это видел?

— Здесь только мы втроем и киномеханик.

— А в Румынии?

— Офицер, командовавший подразделением СС, и киномеханик, который будет молчать.

— Может это быть подделкой?

— Возможно, но это очень сложно сделать. Когда отрывается рука… разрывается горло… Я даже не знаю, как это можно сделать. Я мог бы проконсультироваться с кем-то из наших профессионалов кино.

— И тут тогда другой вопрос возникает: с какой целью фабриковать такое? Зачем? Я не могу придумать ни единого заслуживающего внимания ответа. (Это было замечание RH).

— Забудьте о профессионалах, — приказал герр Вольф. — Нужно, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Кто прислал пленку?

— Майор Вальтрауд Рейкель из Румынии. Офицер СС, которому вполне можно доверять. Не из тех, кто любит розыгрыши.

— Мы с ним вместе были в олимпийской команде по фехтованию, — поручился RH.

— Из Румынии, говорите?

— Да, если точнее — из Трансильвании.

Трансильвания. Герр Вольф задумался над этим, после чего отдал распоряжение:

— Отправить киномеханика на русский фронт. Обычным пехотинцем. Сегодня же вечером. Пусть болтает там что угодно, все равно простому рядовому никто не поверит.

Что же касается… этого персонажа на пленке… найти и схватить его. Живым или мертвым. Или же неживым и немертвым. (Герр Вольф усмехнулся собственной игре слов). В каком бы он ни был состоянии, задержать его и сохранить в таком состоянии для нас.

По возвращении из кинотеатра Люсиль с вампиром проговорили всю ночь. Она рассказала ему о своей поездке с отцом на парижскую Выставку современного ар-деко в 1925 году. Ей было пятнадцать лет, и она была очень впечатлительным и увлекающимся подростком. Увиденный первым ночью фонтан Лалика [37] , освещенный изнутри неоновым светом, установил для нее романтический идеал, образец, которому соответствовало затем каждое событие, все то, что она там увидела.

Они посетили галерею Пьера [Лёба] и посмотрели первую групповую выставку сюрреалистов, работы Пауля Клее, Ганса (Жана) Арпа, Мана Рэя, Миро. По ее настоянию они неоднократно туда возвращались, и Люсиль решила стать художницей. Она еще точно не знала, что именно станет средством ее художественного выражения — фотография, скульптура или живопись — но она твердо решила, что именно жизнь художника станет ее судьбой.

Затем они зашли в магазин Коко Шанель, и в течение двух дней она думала, что именно высокая мода может стать ее призванием и будущей профессией Она вспомнила также о том, как впервые увидела рекламу спектакля «Негритянское ревю» с Жозефиной Бейкер. Плакаты ее висели повсюду, на каждом фонарном столбе, пустой стене и над каждым писсуаром. И ей захотелось быть такой же, как она, нет, ей захотелось стать именно этой стриптизершей с напомаженной прической и прилизанным на лоб локоном. Ее отец отказался разрешить ей посетить это считавшееся крайне сомнительным стрип-шоу, но это лишь усилило искушение.

Тем не менее, она по меньшей мере целый год после этого подражала ей, нося такую же прическу. До тех пор, пока у нее не наступил период Греты Гарбо.

После того, как они вернулись домой, она стала фанатичной поклонницей всего французского. Не обязательно страны как таковой. Она была одержима тем, что происходило в Париже. Это был золотой век литературы и искусства в Городе света [т. е. в Париже], и от этого она еще сильнее чувствовала себя так, будто она тут погрязла в трясине глухой деревни. Она отравляла жизнь отцу, постоянно грубя ему и попрекая тем, что у нее такая убогая, безотрадная, изолированная от большого мира жизнь.

Она заставила его подписаться на все парижские журналы: «The Transatlantic Review», «Gargoyle», «Tambour», «Transition», «Vogue», на парижское издание «The Chicago Tribune». Она следила за жизнью и произведениями Хемингуэя, Дос Пассоса, Эзры Паунда, Фицджеральдов, Джойса, Пикассо и Шагала, которые, к радости Люсиль-подростка, рисовали обнаженную натуру. Она знала, чем занимается и какие планы у Дягилева с его «Русскими балетами», приставала к отцу насчет последней пластинки Стравинского, следила за экзистенциалистами столь же рьяно, как ее подруги следили за свиданиями своих сверстников. Гертруда Стайн назвала свое двухместное авто «Годива», и Люсиль, узнав об этом, и своему велосипеду дала такое же название.

Пару месяцев она была коммунисткой, социалисткой — чуть меньше, а анархисткой — целую зиму.

Отец покупал ей шелковые чулки, духи Амбре и Флер де Пеше, о которых она где-то вычитала. Она заказала крем из измельченного миндаля и начала курить зловонные сигареты в длинном мундштуке из слоновой кости. Она ощущала теперь себя иностранкой, почти совсем такой же, как любая американка.

Сразу же после окончания частного женского пансиона она поругалась с отцом и, собрав чемодан, укатила в Париж. Но прошло уже пять лет с той первой любви, и творческий огонь, зажегший так много талантов, потускнел, превратившись в грязноватые угольки. Вино, абсент и кокаин слишком многих принесли в жертву.

Она сидела с сутенерами и уличными девками в клубе «Le Rendevous des Mariniers» на набережной Ке д’Анжу, и то, что она здесь увидела, лишь расстроило ее и опечалило, и никакой романтики она уже больше найти тут не смогла.

По ночам она ходила танцевать в джаз-клубы. Она познакомилась там с Хемингуэем, буйным пьяницей с легко уязвимым эго. Ее кумир Зельда [Фицджеральд, художница, жена Фрэнсиса Скотта Фицджеральда] лежала в психушке. Она купила годовой абонемент в [книжный магазин] «Шекспир и компания» и как-то раз заметила там Сильвию Бич, приносящую чай Сэму Беккету и Жан-Полю Сартру. Прокравшись мимо полок с книгами, она смогли подслушать, о чем они говорили. Никаких великих мыслей она у них не услышала, они лишь жаловались на дождь. Люсиль была настолько этим смущена, что постеснялась объявить о своих недавних писательских амбициях.

Она тусовалась в колонии сексменьшинств и оказалась в объятиях одного вечного бессребренника и собутыльника Генри Миллера и Анаис Нин.

Через некоторое время она пришла к выводу, что парад закончился, и на улицах остались лишь одни вышедшие в тираж бывшие знаменитости и неудачники. Золотой век превратился в медный, и причем в потускневшую медь. Она услышала однажды, как какой-то молодой, но бородатый пианист сказал, что потерянное поколение стало поколением «фишу» — пропащим, конченным поколением. Она с грустью осознала, что Париж стал не столько островком художников, сколько сборищем туристов и позеров.