Чтение онлайн

МАЙОР Р.: Еще раз спрашиваю, кто напал на поезд?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Я уже говорил вам. И неоднократно. Вампир.

МАЙОР Р.: Вампир?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Да, да!

Допрос на короткое время прекращается. Майор Рейкель дал ефрейтору Ш. указание приступить к более энергичным методам. Из ящика для инструментов ефрейтора был извлечен молоток, а также коробка гвоздей длиной в 100 миллиметров. (Предпочтительно использование плотницких гвоздей с двойной шляпкой, которые затем легче извлекаются).

Ефрейтор Ш. закрепил правую руку допрашиваемого ремнем, надеваемым с этой целью на подлокотник кресла, расположил гвоздь на стыке ладьевидной и головчатой костей и одним ударом молотка прирепил руку допрашиваемого к деревянному подлокотнику кресла.

Ответ допрашиваемого был звучным и энергичным, но нечленораздельным.

МАЙОР Р.: Кто напал на ваш поезд?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Я уже говорил. И повторяю еще раз. Вампир.

Вторая рука допрашиваемого также была прибита, аналогичным образом, к другому подлокотнику кресла. И для этого вновь оказалось достаточно лишь одного удара молотком ефрейтора. Допрашиваемый ответил так же, как и ранее, хотя и с заметно меньшей живостью.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Пожалуйста, не надо больше. Прошу вас, скажите мне, что вы хотите, чтобы я вам сказал, и я это скажу.

МАЙОР Р.: Кто напал на ваш поезд?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Кого вы хотите, чтобы я назвал? Я назову их имена. Умоляю вас…

МАЙОР Р.: Информация, полученная таким образом, всегда ненадежна и не заслуживает доверия.

Неясно, кому было адресовано это замечание — допрашиваемому, сержанту или вашему покорному слуге — скромному протоколисту.

МАЙОР Р.: Еще пару гвоздей и бросьте его в камеру с другими заключенными, в качестве назидательно-мотивационной меры для тех, кому предстоит допрос.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Нет, прошу вас, не надо.

МАЙОР Р.: Вампир… Этот народец крепок, но с фантазией.

В этот момент майор покинул камеру для допросов и, хотя начались новые удары молотком, ваш скромный протоколист вышел вместе с г-ном майором. Судя по последующим докладам, ничего существенного допрашиваемым более сообщено не было.

КОНЕЦ РАСШИРОФАННОЙ СТЕНОГРАММЫ.

W.R.

Ойген,

Как там волшебная светская жизнь в чудесном Берлине? Здесь отвратительная еда, она не пригодна, наверное, даже для козлов. Вино на вкус как протухшая моча мертвеца. (Не спрашивай у меня, откуда я это знаю. Ха-ха). А женщины — тут про них шутят: если бы у меня была собака, такая же страшная, как румынка, я побрил бы ей зад и научил бы ее ходить этим задом наперед.

Ну вообще-то, не так уж все и плохо, но все это так раздражает, когда понимаешь, что мы сейчас на пороге Великой битвы, битвы за место в учебниках истории, за возвращение земли, украденной у нас царями. Вся моя жизнь была посвящена Отечеству, Родине, тому, чтобы стать солдатом на службе нашему Фюреру. Я жажду достойного боя, участия в настоящих сражениях, жажду вести своих людей вперед, глядя в лицо смерти, показать, на что я способен, своему отцу, моим боевым товарищам, моему Фюреру — а не играть в кошки-мышки с крестьянами.

Не бойся, я выполню свой долг здесь в полной мере своих возможностей, выполню поставленную передо мной задачу, но мне хочется принять участие в предстоящей битве, в войне, о которой будут писать впоследствии веками. Я хочу оставить свой след в этой истории.

Я закончу здесь свою работу — труды Геркулеса, вычищающего авгиевы конюшни.

И тогда, имей в виду, я буду давить на тебя по всем статьям, на профессиональном уровне и на личном, чтобы меня освободили от этой идиотской безотрадной должности. Будь уверен, я буду столь же непреклонен, как тогда, когда мы фехтовали с тобой на саблях.

Передавай привет Лине.

Валли.

После спасения своих соотечественников из фашистского поезда Люсиль и все остальные партизаны вернулись домой — почти вовремя, так как вампир едва успел укрыться от восходящего солнца. Ей был любопытен этот аспект физиологии вампира, единственное слабое место в том, что она считала неодолимой силой. У нее было так много вопросов к нему, но каждый раз, когда она оказывалась рядом с Дракулой, и у нее появлялась возможность задать ему их, она неожиданно резко останавливалась, как лошадь перед препятствием.

По прибытии в дом Дракула сразу же отправился в свою занавешенную шторами комнату. Ее отец выглядел чрезвычайно изнуренным, и Люсиль отправила его спать со стаканом теплого молока. Она опасалась за его здоровье. Тяжелые бессонные дни и ночи, требовавшие от него всех сил и энергии, напряжение, которое он испытывал и которое накладывалось на него из-за той роли, которую он играл в руководстве Сопротивления, были слишком велики для человека его возраста.

Она решила дождаться, пока он не допьет молоко. Она добавила ему в стакан легкое успокоительное. В конце концов, она же дочь врача.

«И кто тут из нас двоих ребенок?», спросил он, почувствовав присутствие в молоке лекарства и с отвращением скривив губы.

«Никто», ответила она. «Просто мы присматриваем друг за другом. Как делают это солдаты и члены семьи».

«Тогда с моей стороны было бы пренебрежением своими обязанностями не предупредить тебя еще раз», устало улыбнулся дочери Ван Хельсинг. «Будь осторожна с ним».

Она ничего не ответила. Поцеловав старика в лоб, она выключила свет и ушла. Он уже храпел до того, как она полностью закрыла дверь.

Внизу, когда она мыла на кухне в раковине стакан, к ней тут же прибежал этот англичанин, который без видимой причины начал копаться в шкафу. Она так устала от его постоянных домогательств. Почему она до сих пор не смогла подавить его неуместную, лишенную всяких оснований пылкую страсть? Ведь она же смогла захлопнуть двери перед носом многих таких же, как он. Из тех, кто от ухаживаний тут же переходят к разговорам о браке после одного-единственного поцелуя, танца или просто подмигивания из другого угла ночного клуба, а на следующий день уже начинают придумывать имена их общим детям. И каждый из этих заблуждавшихся в конце концов прислушивался к голосу разума и переставал за ней таскаться. Ну конечно, некоторые ушли с пересыпанными ругательствами гневными речами, а некоторые присылали ужасно несчастные, убитые горем письма. Но ухаживания, которых она не желала, заканчивались. Но тут…

Когда она мыла стакан, она осмотрела Харкера. Новые «полковые» усики никак не могли скрыть его молодость, а на самом деле даже подчеркивали его мальчишескую внешность. Он выглядел как подросток в пьесе школьного театра с тонкой линией, прочерченной карандашом для век над верхней губой. Веки его опускались к внешним уголкам, небольшой монголоидной складкой, что придавало его лицу несколько меланхолический облик. В результате получалось не столько то, что у него был печальный вид, сколько то, что он разделяет вместе с вами вашу печаль.