Чтение онлайн

Разумеется, все подобные новаторства были не менее революционны, чем совершённые в своё время начинания в Древней Ионии. Но и здесь, несмотря на попытку тайного мирового правительства для стимулирования научной мысли «прикрыться» католической доктриной о Сотворении мира Богом, совпадающей с одним из базовых постулатов древнеарийской философии, след его невидимой руки можно обнаружить.

О влиянии глобальной синагоги на развитие науки, по мнению автора, например, может сказать тот совсем необсуждаемый факт, что в современной алгебре в качестве обозначений используются не только буквы греческого, но и еврейского алфавитов. И так поступают, несмотря на то, что, даже при полном современном засилье евреев на ключевых постах функционеров от науки, по официальному мнению, ни один из представителей мирового еврейства в древности не внёс никакого вклада в развитие науки Древнего Мира.

Безусловно, здесь не может быть случайностей. Но и ясности нет, причём не только в данном вопросе.

Например, и то, «что привело Галилея к поистине революционному пересмотру методологии науки, остаётся неясным»260. От себя автор добавит, что аналогичное замечание относится и к Декарту.

А внести ясность может только признание, аналогичное ранее сделанному замечанию для объяснения необычного взлёта философской мысли в Древней Греции, факта существования международного еврейского заговора. А иначе, многие факты просто-напросто никак не желают укладываться в единую схему.

Взять, например, убеждённость Коперника и Кеплера в своей правоте, особенно, «если учесть, сколь многочисленными, разнообразными и весьма вескими были возражения против гелиоцентрической теории»261. И потому, «приверженность ей Коперника и Кеплера нельзя не расценивать как одну из загадок истории»262.

А «возражений», действительно было очень много. В основном, они сводились к следующему263:

· если Земля движется, то, попадая в разные точки её орбиты, мы должны были бы видеть различные звёзды, поскольку тогда предполагалось, что они неподвижны относительно небосвода, но именно этого и не наблюдалось;

· для людей того времени не было понятно, каким образом была приведена в движение и поддерживалась в оном тяжёлая материя Земли;

· почему предметы не срываются с Земли и не улетают в космическое пространство, как срываются предметы с вращающейся платформы;

· почему подброшенные в воздух тела не только поднимаются и падают затем, но и вращаются вместе с Землёй;

· почему от Земли не отстаёт воздух и более лёгкие тела.

Некоторые из выдвигаемых тогда вопросов объяснялись низким знанием законов физики. На другие же, например, на возможность наблюдения одних и тех же звёзд с разных точек орбиты Земли Коперник дал правильный ответ, а на иные шокирующие возражения он ответил разрушающими их каверзными контраргументами266.

Однако, чисто научными аргументами возражения не исчерпывались. Куда непреодолимее смотрелись аргументы богословские или теологические, и они-то, учитывая особенности религиозного сознания во все времена, наложенные на духовную тенденцию Средневековья, и были решающими в деле неприятия новшества астрономии.

Дело в том, что ниспровергаемая Коперником и Кеплером «геоцентрическая теория господствовала со времён Птолемея и вошла неотъемлемой составной частью в тщательно аргументированные религиозные учения»265. Опираясь авторитет Птолемея, их апологеты «утверждали, что Земля находится в центре мироздания и род человеческий – главное действующее лицо в мире»266.

Из такого положения, разумеется, закономерно вытекало, что «именно для нас, людей, были сотворены Солнце, Луна и звёзды»267, а «гелиоцентрическая теория, отвергая эту основополагающую догму, низводила человечество до жалкой роли малозначащего пятнышка пыли на одном из многих шаров, вращающихся в бескрайних просторах Вселенной»268. Конечно же, представлялось «маловероятно, чтобы такое человечество могло стать основным предметом забот самого Творца»269.

Вдобавок, «новая астрономия разрушила небо и ад, имевший в геоцентрической картине мира вполне разумное географическое положение»270. Иначе говоря, «двинув Землю, Коперник и Кеплер выбили краеугольный камень из католической теологии, и всё её здание рухнуло»271.

Безусловно, в те времена подобные факты не способствовали адекватному признанию научных успехов Коперника и Кеплера. Но, как теперь доподлинно известно, именно их точка зрения, будучи истиной, и победила.

Необходимо, что здесь кроется великая загадка, ибо история науки наглядно показывает, что «почти каждому крупному интеллектуальному свершению предшествуют десятилетия и даже столетия подготовительной работы»272. Она «становится заметной, по крайней мере, при ретроспективном обзоре, и именно эта предварительная работа делает решающий шаг столь естественным»273.

Однако, «у Коперника же не было непосредственных предшественников в науке, и неожиданное создание им гелиоцентрической системы мира, несмотря на безраздельное господство в течение полутора тысячелетий геоцентрической картины, с нашей, современной, точки зрения представляется актом неестественным»274. Конечно же, такое виделось неестественным шагом с официальной точки зрения, тем не менее, утверждающей, что «среди других астрономов XVIв. Коперник возвышался подобно колоссу»275.

И всё же ответ на загадку имеется, и заключается он в том, что «Коперник был знаком с теми немногочисленными сочинениями греческих авторов, в которых высказывалась мысль о подвижности Земли»276. Правда, «никто из античных авторов не пытался построить на этой основе математическую теорию, тогда как геоцентрическая теория интенсивно разрабатывалась»277.

Разумеется, тот факт, что гелиоцентрическая теория не разрабатывалась, ничего не говорит, ибо изначально важна лишь идея, или, согласно древнеарийской философии, мыслеформа. Знакомство Коперника с работами древнегреческих учёных и опирающееся на здравый смысл его стремление к простоте теории, по мнению автора, объясняет всё.

Ведь «наблюдения самого Коперника также не давали ничего такого, что наводило на мысль о необходимости каких-то радикальных перемен в теории»278. Да, и «инструменты Коперника были столь же грубы, как и у его предшественников, и его наблюдения ничем не превосходили их наблюдений»279.

Просто, видимо, управляемый глобальной синагогой закулисно, «Коперник был обеспокоен сложностью теории Птолемея»280. Кроме того, «в выборе направления исследований Коперника и Кеплера определённую роль сыграли особенности их религиозных убеждений281.

И получилось так, что «самого слабого проблеска надежды открыть ещё одно проявление величия Бога было достаточно, чтобы они тотчас принялись за поиски, и воображение их разгорелось»282. Со временем «результаты, увенчавшие их усилия, приносили глубокое удовлетворение, оправдывая веру в гармонию, симметрию и замысел, лежащие, по их мнению, в основе мироздания»283.

Они справедливо считали, что «математическая простота новой теории была подтверждением того, что именно её Бог предпочёл более сложному замыслу»284. Не исключено, что и подобные воззрения Коперника и Кеплера свидетельствуют об их знакомстве, пусть и частичном, с древнеарийской философией.