Чтение онлайн

Как мы сказали в начале главы , ведущую роль в формировании и становлении древнееврейского монотеизма сыграло пророческое движение, из-за чего сам этот процесс иногда называют именно пророческой революцией. Хотя своей итоговой формы библейский монотеизм достигнет лишь в послепленном Пятикнижии, идеи, легшие в его основу, можно проследить, с одной стороны, в рассказах о пророках, а с другой — в созданной этими пророками специфической литературе. Эти легенды и эта литература во многом начали заполнять собой пространство, оставшееся от архаического мифа. С одной стороны, они формировали новый образ Божества и мироздания, с другой же — сами становились сакральными нарративами о прошлом.

Сам по себе феномен пророчества не представлял собой ничего уникального или нового для древнего Ближнего Востока. Напротив, представление о существовании прямого информационного канала с надмирными силами — общий момент жизни архаического Средиземноморья. И греки, и евреи, и остальные их соседи регулярно обращались к разного рода специалистам и оракулам по самым различным поводам, начиная с потерянного скота и заканчивая организацией военной кампании. Однако особенностью древнееврейского пророчества стала его независимость от царей и жрецов, превратившая его в самостоятельную политическую силу, своего рода совесть общества.

По-видимому, первоначально пророчество было, как и в других мифологических культурах, сопряжено с представлениями об одержимости особым духом, посланным от Бога (или об особом прикосновении «руки Бога»), в результате которой человек входил в экстатическое состояние и изрекал нечто непроизвольное. Так, на страницах историографических книг мы встречаем, в частности, сонмы пророков, странствующих в исступлении под звуки струнных, ударных и духовых инструментов (1 Цар. 10:5, 10, 19:20). Экстравагантное поведение, как и музыкальное сопровождение (ср.: 4 Цар. 3:15), будет иногда сопутствовать пророчеству и в дальнейшем; нередко выступление пророка могло представлять собой своего рода перформанс. К примеру, предсказывая царю победу над врагом, пророк мог использовать железные рога, восклицая: «Сим ты избодаешь противника!» (3 Цар. 22:11), а предсказывая плен и поражение, ходить нагим и босым (Ис. 20). Тем не менее, по мере дистанцирования от ханаанейских практик, стал складываться более сдержанный образ пророка, куда более соответствующий откровению не бессознательных и природных, а трансцендентных и этических истин. Основным пророческим жанром стала речь — как правило, обличительная, — а со временем и письменный текст такой речи.

У истоков пророческого монолатрического движения могли стоять Эли-Яѓу (Илия) и его ученик Элиша (Елисей), действовавшие, согласно Библии, в Самарийском царстве в IX в. до х. э. Однако и им, по библейской версии, предшествовала цепочка пророков, действовавших при дворе царей и критиковавших их ошибки. Эли-Яѓу и Элиша занимались активной борьбой с культом Ба’ала и пропагандировавшей его династией Омридов; в итоге они, по библейскому рассказу, добились низложения династии, помазав на царство Йегу (Ииуя), а также оказывая поддержку враждебному Дамасскому царству.

Характер деятельности этих пророков в их противостоянии социальной несправедливости хорошо иллюстрирует легенда о винограднике Навота (Навуфея) (3 Цар. 21). Царь Ахав, сын Омри, положил глаз на виноградник простого израильтянина, жившего неподалеку от одного из царских дворцов; Ахав предлагал выкупить этот участок, чтобы присоединить к своему саду, однако Навот наотрез отказался. «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе семейное наследство!» — сказал он. Чтобы утешить мужа, царица Иезевель организовала судебный процесс, на котором Навот был по заказанному царицей лжесвидетельству осужден на смертную казнь (побиение камнями) как «хуливший Бога и царя», после чего Ахав вступил во владение виноградником.

Однако стоило царю приехать в виноградник, его уже ждал там посланный Богом Эли-Яѓу. «Ты убил, ты же и наследуешь?! — вопросил пророк. — Так говорит Господь: на том же месте, где псы лизали кровь Навота, будут они лизать и твою кровь!» Следом Эли-Яѓу также предсказал падение династии и гибель царицы Иезевель от зубов собак. Тем не менее, поскольку Ахав раскаялся, Бог оставил его детей на престоле после его смерти, но все же следом мы читаем о его смертельном ранении в бою, приведшем к буквальному исполнению пророчества. Царица пережила своего мужа, но действительно была сброшена со стены и съедена собаками при свержении ее второго сына. Таким образом, хоть и со временем, все пророчества полностью сбылись — по крайней мере, так это изображают авторы-историографы.

Легенда о винограднике Навота подчеркивает конфликт двух систем ценностей: новой, связанной с монархическими институтами, то есть, по сути, волей царя, и традиционной, построенной на сохранении семейных земельных наделов и всеобщем равенстве. Предложение выкупа за фамильный виноградник было для Навота оскорблением, при этом его отказ оскорбил бы царя; пророк и стоящий за ним Господь выступают здесь защитниками традиционного уклада от царского произвола. Таким образом, эта история не просто рисует случайную картинку из периода ранней монархии, а обобщает ее до символического нарратива, отражающего суть политического противостояния и роль пророческого движения в нем.

Пророк Эли-Яѓу (Илия) возносится на огненной колеснице на глазах у пророка Элиши (Елисея): новоевропейское изображение. Дж. Анжели, ок. 1740–1755 гг.

The National Gallery of Art

Другие легенды об Эли-Яѓу и Элише также изображают их «людьми Божьими» — чудотворцами, целителями и даже воскрешателями отдельных мертвых. Встречаются среди этих легенд и довольно мрачные:

Однако самое примечательное в легендах о ранних пророках — это история смерти Эли-Яѓу. Согласно Четвертой книге Царств (2), он не умер, а был заживо «вознесен бурей на небо» в присутствии Элиши:

Остальные ученики не верят, что пророк мог физически вознестись, и отправляются искать его тело по окружающим горам, но безуспешно. Это описание подчеркивает, что перед нами беспрецедентный случай, превосходящий религиозные представления тогдашних израильтян, но тем не менее парадоксальным образом созданный народной традицией и сохраненный книжностью. В этом моменте предания о пророках смыкаются с героической мифологией других народов, однако лишь в качестве исключения: никому, кроме Эли-Яѓу, не удастся достигнуть такой близости к Творцу, чтобы целиком, в теле, выйти за пределы естества (хотя в дальнейшем визионеры и мистики претендовали на аналогичное восхождение духом, а телесное бессмертие было со временем приписано некоторыми традициями Моше и Ханоху).

В своей фольклорной основе рассказ о вознесении Эли-Яѓу может отражать сравнительно архаичные представления о небесной обители божества, куда человек, по крайней мере исключительный, может физически попасть. Однако эта история так же, возможно, противостоит архаической народной религии, поскольку в ней отрицается культ, связанный с могилой пророка, и формируется идеал своего рода «посмертного бессмертия»: даже смерть тела в итоге подвластна Богу и может быть Им отменена — по крайней мере, в одном исключительном случае. Пример Эли-Яѓу повлиял на дальнейшее формирование представлений о посмертном спасении если не всех, то по меньшей мере избранных. Таким образом, он может отражать как следы народных представлений, так и их дальнейшее перепрочтение в рамках строгого монотеизма.