Древнееврейские мифы
Шрифт:
…Ночью на вражеский стан напали стаи полевых мышей и изгрызли их колчаны, луки и рукоятки щитов, так что на следующий день врагам пришлось безоружными бежать и множество врагов пало.
И поныне еще в храме Гефеста стоит каменная статуя этого царя. Он держит в руках мышь, и надпись на статуе гласит: «Взирай на меня и имей страх божий!» [90]
Сопоставляя две эти легенды, исследователи обращают внимание, что мышь была символом чумы. Таким образом, они предлагают видеть в мотиве мышей иносказание, указывающее на эпидемию, что могло бы быть аналогом «ангела» в библейской версии. В связи с этим часто пишут о чуме или тропической лихорадке как об истинной причине спасения Иерусалима и Пелузия. Тем не менее на самом деле оба мотива могли быть независимо порождены самой внезапностью отступления ассирийцев.
90
Геродот. История в девяти книгах. Перевод Г. А. Стратановского. Ленинград, 1972.
Более того, не все иерусалимцы были готовы воспринимать исход кампании как чудесное поражение Синаххериба от руки Бога — по крайней мере, после смерти Хизкии, при его сыне Менашше (Манассии), к власти пришла проассирийская и антимонотеистическая партия, упразднившая все реформы и вернувшаяся к политеизму. Это может означать разочарование в политике Хизкии. Согласно позднейшему преданию, при царе Менашше пророк Ишайя был даже казнен.
В классическом библейском пророчестве, в отличие от его архаической формы, отсутствует элемент экстаза: собственная воля пророка и говорящая через него воля Бога действуют независимо, а то и противоречиво. Два голоса не сливаются, а вступают между собой в спор. Особенно это заметно в фигуре пророка Йирме-Яѓу (Иеремии, Ирмии), чьи прорицания непосредственно предшествуют падению Иерусалима и разрушению Храма вавилонянами в 586 г. до х. э. Книга Йирме-Яѓу, записанная уже после разрушения города, вся озарена отсветом наступающего пожара. Пророк видит и знает, что дни Иерусалима сочтены, потому что за грехи Богом уже вынесен суровый приговор; Йирме-Яѓу полон скорби и ужаса перед грядущей гибелью и депортацией своего народа, которые он вынужден провозглашать. Однако сделать ничего не может. Положение Йирме-Яѓу осложняется тем, что его пророчествам никто не верит: они воспринимаются публикой и властями как провавилонская агитация, а сам пророк подвергается различным репрессиям.
Заточенный в колодки у главных городских ворот за свою проповедь, Йирме-Яѓу жалуется Богу на Него самого и злополучный пророческий дар:
Ты обманул меня — и в дураках я, насиловал меня — и одолел! Я нынче был поруган день-деньской, осмеян всеми!.. Что ни скажу — стенаю «караул!», выкликаю «грабеж!», Ведь стало слово Господа позором и поношеньем ежедневным мне!Пророк был бы рад отказаться от своей миссии, но она жжет его изнутри:
Решил я было: перестану поминать Его, не буду больше говорить от Его имени, но было в сердце — как огонь пылает: запри его внутри? — изнемогаю, сдержи его? — бессилен…В этом отношении фигура Йирме-Яѓу напоминает образ греческой трагической героини Кассандры — дочери троянского царя Приама, безуспешно предупреждающей окружающих о падении Трои. Согласно легенде, Аполлон наделил ее пророческим даром, чтобы соблазнить, а будучи ей отвергнут, сделал так, чтобы никто ей не верил.
Двойственность голосов человека и Бога в пророческих книгах связана и с отличием в их задачах. Пророк — не просто пассивный инструмент Божественного Слова, он призван добиваться изменений в обществе, воздействовать на людей: тогда, возможно, Бог переменит гнев на милость. В этом смысле пророк также заступник за народ, добивающийся отмены небесного приговора, — если это, как в случае Йирме-Яѓу, не становится невозможным.
Значительную часть материала в книге пророка Йеша-Яѓу составляют тексты, которые ученые считают созданными уже не самим иерусалимским пророком VIII в. до х. э., а его далеким последователем, жившим в Вавилонском плену — почти на два века позже. Этого автора называют Второисаией или Девтероисаией; выделяют в книге и третью руку, которую приписывают его ученику Тритоисаие. В плену действует также пророк Йехезк-Эль.
Основная тема Второисаии — освобождение из Вавилонского плена. Пророк изображает спасение в фантастических тонах, как радикально новое и несравнимое событие: горы и долины выровняются, пустыня наполнится водой, а «Слава Господа» явится всем. Также именно Второисаие приписывается первая последовательная монотеистическая теология, отрицающая политеизм и утверждающая трансцендентный характер Божества.
Так говорит Господь, царь Израиля и искупитель его, Господь Воинств: — Первый — Я, и последний Я, нету Бога, кроме Меня. (Ис. 44:6, 48:12) Я Господь, а других и нет, — мне в напарники нет богов! Никого, окромя Меня! Я — Господь, никаких других! Образую свет — и создаю мрак, делаю благо — и создаю зло: Делатель этого — Я, Господь! (Ис. 45:5–7)Утверждение последних строк, будто Бог является причиной не только добра, но и зла, может представлять собой полемику с зарождающимся в Персидской империи зороастризмом, постулировавшим у мироздания два равновеликих начала — светлое и темное. «Но зачем Бог создает зло?» — этот вопрос будет еще много поколений занимать умы теологов. Можно догадываться, что, приписывая своему Богу сотворение зла, Второисаия это зло демифологизирует, лишает самостоятельной сущности; этим он в итоге указывает на преодолимость зла и даже, возможно, на задачу его преодоления, стоящую перед человеком:
Я сделал землю, Я! [но еще] — Человека на ней! Небеса Я сам натянул, Их-то армиям Я — указ; [человека] же Я пробудил к справедливости…Второисаия также подробно разрабатывает полемический концепт язычества, то есть единой, на его взгляд, религии остальных, кроме евреев, народов Древнего мира. Пророческий автор объясняет суть этой религии как поклонение идолам: обвиняет политеизм в ложном обожествлении изготовленных человеком изображений. Статуи действительно были важным элементом древнеближневосточных культов, однако на самом деле не отождествлялись с богами, а лишь репрезентировали их. Второисаия нарочно игнорирует реальную теологию политеизма, потому что его цель — демифологизация: поскольку никаких богов, по его мнению, не существует, поклонение им оказывается на самом деле скрытым обожествлением их репрезентаций, за которыми ничего не стоит. Коль скоро и сам человек есть лишь эфемерное и непрочное творение Бога, тем более эфемерны и не достойны поклонения произведения его рук. Таким образом, любые божества объявляются несуществующими.
Такой образ язычества стал доминирующим в еврейской Библии. Вот как излагает этот концепт псалом 113(115):
Бог наш — на небесах, Делает, все что хочет. Идолы их — золото и серебро, работа людских рук. Рот у них — а не говорят, глаза у них — а не видят, Уши у них — а не слышат, нос у них — а не обоняют; Руки у них — а не осязают, ноги — а не ходят, звука горлом не издадут; Такими же да станут изготовители их, — всякий, верящий в них!Представление о язычестве как поклонении образам — тоже своего рода мифологема, которая символически оттеняет поклонение уникальному трансцендентному Богу, лишенному какого-либо образа. Оно несовместимо с мотивом полубожественных покровителей других народов и позиционирует невидимого и неизображаемого, но все же «живого» Бога как уникальную надмирную силу, управляющую всем историческим процессом целиком.
Наши рассуждения о пророчестве и представлениях древних евреев о нем были бы неполными без еще одного мотива: прекращения пророчества. В какой-то момент прямой канал информационной связи с божественным миром был осознан как принадлежность классической, утраченной эпохи, несовместимый с повседневностью. Окончательные формулировки представлений о конце пророчества, совпавшем со строительством Второго Храма в конце VI в. до х. э., обнаруживаются только в позднейшей — раввинистической — литературе. Тем не менее наблюдается исчезновение пророческих книг из еврейского литературного репертуара второй половины I тыс. до х. э. Последние пророческие книги — Захарии (Зехар-Яѓу) и Малахи — описывают как раз восстановление Храма и вряд ли были созданы сильно позже. На смену им приходит совсем другой жанр (апокалиптика, или литература Откровений), отражающий позднеантичный иудейский мистицизм, далекий от пророческой проповеди в ее изначальном виде. В частности, книга пророка Даниэлля (Даниила), завершенная поздно, около середины ?? в. до х. э., не претендует на продолжение древней пророческой традиции, а приписывает полученные откровения персонажу, живущему еще в Вавилонском плену. Другие книги апокалиптики также бывают написаны от лица великих героев прошлого — напротив, современность воображается как время, откровения лишенное.