Чтение онлайн

– Осы сожрали восковую печать, - поспешно прошептала Феклуша - Это воет перцовый туман, вырываясь из сосудов.

Я покосился на спящего Язвеня:

– Нянька кличет птицебоя Что птички?

– _Птицебой няньке железных воронов пока не вижу._

Снова смотрю на экраны, любуюсь боярской дочкой - она как лунный факел, как сахарная статуэтка в алмазных искорках, окружена двумя периметрами охраны. Внешний периметр - десяток червленых щитов, раздвигающих толпу. Внутренний периметр - непосредственное окружение. Стенька уже сообщил, что это наемники, переодетые в девичье платье (никому из мужчин нельзя прикасаться к Метанке, иначе девки вмиг растерзают обидчика). Вижу двух невысоких женщин, замотанных в белые бахромистые платки: с видимым усилием каждая из них катит перед собой разукрашенную бочку с праздничным медом. Бочки переваливается с трудом, внутри - немалая тяжесть, но замотанные коренастые девушки справляются, и ручки у них какие-то темные, волосатые..

– Литвины, - поясняет Феклуша.
– Переодетые наймиты.

Бочки с хмельным пойлом - подарок посадника Катомы - как пара асфальтовых катков медленно поднимаются вверх по склону. Метанка, тихо сияя, плывет следом - ножек не видно под длинными полами одежд, и правда кажется, что боярышня скользит над травой. Следом за Метанкой - в полушаге позади, почти прижимаясь вплотную - гибкая худая девка в темно-сером, жемчужном платье: быстрые, кошачьи движения; толстая черная коса вдоль спины и такие же черные, но почему-то мужские сапоги мелькают из-под подола...

– О, это великий воин!
– слышу Феклушин голос.
– Злославный наймит из Свирецкого Малограда, удалой тесович Косень. Косень по прозвищу Чика. Говорят, Катома платит ему дюжину гривен подневно!

Нет, не легко придется Куруядовым слугам. Трое кречетов в речной воде, знаменитый Чика Косень, двое молчаливых и ловких литвинов... Плюс десять дружинников внешнего периметра... Плюс еще двадцать крепких мужиков на паре быстролетных ладей, припрятанных неподалеку чуть выше и ниже по течению Вручего ручья...

Всхлипывают и замолкают жалейки, унывают и стихают кувиклы - Метанка уже на вершинке холма. Она поднимает ослепительно-белое личико с темными звездами глаз и что-то говорит. Мне не слышно, я наблюдаю лишь реакцию толпы: белое море расшитых сорочек вмиг начинает шуметь и раскачиваться, неправильными быстрыми кругами волнение расходится от вершины вниз, к подножиям Трещатова горба. Вдруг вспыхивает новая желтая звезда: они поджигают огромное деревянное колесо, обмотанное красно-белыми тряпками, и пускают его, как дымящееся оранжево-черное солнце, под откос. Прожигая гневные борозды в толпе, подпрыгивая к небу и разбрызгивая искры, девичье солнце рушится с берега в воды ручья, плюхает и шипит, вертится, продолжая гореть сверху, как широченный праздничный торт в тысячу свеч; но прежде чем колесо падает в реку, кто-то успевает зажечь факел, и даже три факела, липкий огнь быстро передается всей остальной толпе - и вот меркнущее в сумраке море начинает светиться множеством трепетных искр. Праздник в разгаре.

– _Младший птицебой кличет няньку вижу двух птиц в источном окоеме!_ вдруг жарко выпалил дремлющий Язвень. И забормотал быстро-быстро, сухими губами залепетал: - _Приближаются быстро пока различить не могу что за птицы похожи на орлов!_

– Какие уж там орлы, - невесело усмехнулся я.
– И приглядываться нечего: ясно, что гвоздевраны летят. Сейчас начнут ладьи торпедировать, злодеи.

Я протянул руку к земляной полке, вырезанной в стене, едва коснулся пальцами сосуда с любимым малиновым медом... Поднести к губам не успел.

Началось кровавое Куруядово шоу.

В темном вечернем небе внезапно и дико, красиво и страшно расцвел... огненный салют. На волшебных экранах вся эта красота видна с разных точек зрения, в глазах моих зарябило от ярого быстрого блеска пылающих злобных шутих, с бешеным визгом взлетевших в черное славянское небо, как разбуженные китайские драконы - тощие, кроваво-желтые струи ликующего огня.

Ах как синхронно они начали действовать. Шутихи, спящие дивы-колодники и железные вороны сработали практически одновременно. На северном склоне холма девки, истошно визжа, еще валились в траву, закрывая обожженные лица и вытаращенные глаза, уже узревшие оживший ужас в трепетном зареве разбухающих фейерверков, уже разглядевшие черных чудовищ, восставших из-под земли; девки еще разбегались и давили друг друга, вцепляясь судорожно сведенными пальцами в землю, в волосы и подолы мокрых рубах, а на южном склоне вдоль черной воды уже стремительно неслись в полуметре над рябью волны - плоские, черные, с визгом хладного вздоха в зазубренных перьях, с беглыми искрами меж цепких когтей, невидимые во тьме, как грома над водой скользящие раскаты, как электрические скаты, плоские и смертоносные - пара атакующих гвоздевранов.

Когда до черной курносой ладьи с желтым солнышком на парусе оставалась последняя дюжина саженей, пара птиц-истребителей внезапно распалась, ведущий вран остался на прежнем курсе и через секунду с визгом, и треском, и брызгами пламени врубился в левый борт неподвижного кораблика - врубился и тяжко пошел, пошел, глухо грохоча внутри, взламывая дощатые кости, вспарывая и дробя корабельные внутренности; через десять убийственных секунд, растеряв свистящую скорость, затупив лезвия крыл, с помятым клювом и заплывшим багровым глазом, выбился из противоположного борта наружу, на воздух, виляя, потряхиваясь и волоча обломленную стальную лапу, пошел к прибрежным кустам на разворот, на выход. Второй, ведомый, перед самым бортом ладьи, тяжко махнув крылами, взмыл выше легко, без усилий, мимолетом срезал толстую мачту, на миг скрылся в опавшем пузыре паруса, тут же пробил его и ушел дальше над водой, вверх по течению, навстречу второй, еще живой ладье - серо-зеленой, с бородачами Погорельца на борту.

– До чего изящно работают, негодяи...
– прошипела Феклуша.
– Над самой волной провели птичек - и пробоину устроили почти у самой ватерлинии, в подлиз волны... Искусный оператор у этих воронов.

– В чем искусство?
– я пожал плечами.

– Видите ли, трепетно любимый коррехидор...
– Феклуша улыбнулась и закатила глаза.
– Железные вороны очень боятся воды. Если чиркнуть крылом по волне - конец. Птица отключается, падает и - все. Камнем уходит во глуби, на дно.

Я уже не слушал, я не мог отвечать - на экране творилось ужасное! Сразу пять голодных гигантов, пять нечистых, пятнистых, ярящихся дивов! Пробудившись, они вылезли из тесных древесных гробов, утробно и жадно завыли - а вокруг столько теплого, юного мяса! Вот они, мохнатые богатыри на кровавом пиршестве: счастливо скалят клыки, лупят себя кулачищами в рыхлые груди... Свистят жадные когти, гудят палицы и - падают, валятся, подламываются тонкие белые фигурки, как нежный снежный цвет под жестокой косой.

– Гады, гады...
– скрипит зубами дядюшка Гай. Разволновался, зажимает кулаками глаза.
– Девушек, красных девушек в клочья... Не могу смотреть!

Не песни уже, а визг. Дрожащими иглами пульсирует в ушах, впивается в мозг - и вот дружинники внешнего периметра дрогнули, смутились... Строй багряных щитов развернулся, только трое остались прикрывать боярышню Метанку с юга, со стороны реки. А семеро задергались, обнажая мечи; один за другим обернулись щитами и злыми лицами на север. Быстро переглядываясь, щурясь, нервно всматриваются через головы беснующихся в ужасе девок - туда, на вершину холма, на черный горбатый профиль, из-за которого вылетают раскаленные головни огненных шутих, доносятся страшные крики и гогот чудовищ.

– _Щука отвечай наезднику зреют ли зерна?_ - негромко шепчет Мяу, подслушивая вражеские переговоры в волховском эфире.

– _Зерна созрели семь полных мешков._

– _Пора молотить..._

И вдруг перебивает резкий торопливый голос Язвеня:

– _Слухач кличет няньку слухач кличет няньку слышу треск да влажное хлюпанье смертные крики и тонущих зовы..._

– Ну вот, - вздохнул я.
– Это второй ворон долетел до цели...

Ладья десятника Погорельца с наших блюдец не просматривается - и хорошо. Обидно и горько глядеть, как тонут старые славные бородачи в тяжелых кольчугах.