Чтение онлайн

Сирийская Хепат, отождествленная впоследствии с солнечным божеством — хозяйкой города Аринны, в Нузе предстает исключительно покровительницей хурритских принцесс, как и принцесс Митанни, отданных в гарем фараона. Вместе с тем Шавушка, особенно почитавшаяся на востоке, в Ниневии, выступает патронессой одного из царей Средиземноморского побережья (Шавушкамувы). Причиной такого перекрестного смещения в династийной ономастике является, как мы думаем, все та же система династийных браков. Изображения Шавушки, всегда стоящей, соответствует на деле иному ее положению, для изображений недостаточно наглядному. Ее атрибут — ложе, в отличие от атрибута Хепат — трона (Хепат изображается всегда сидя).

Рис. 1. Стенная роспись парадной половины дворца Нузы с изображением резидентной триады — Тешуп, Хепат, Тилла. Рис. по [Starr R. Nuzi. Cambridge, 1937, vol. 2, pi. 128]

Автор отмечает отсутствие у Тешшупа уверенности в своей безопасности: люди кормят и одевают богов, прельщая их, чтобы не покинули святилища и помогали, но одновременно и предостерегая их; и как бы не пришлось Тешшупу самому взяться за плуг, а Хепат, его супруге, и Шавушке, его сестре, за зернотерки!

Противостояние гор и рек отражено в культовом календаре Аррапхи в двух месяцах жатвы: первый из них посвящен Тешшупу, второй — Неригалу. Примечательно слияние обоих богов в образе Ашшура в ассирийском культовом календаре, где те же дублетные месяцы посвящены либации (жертвенные возлияния) за убиенных чужаков и за своих праведников. Ашшур безбрачен — это закрывает пантеон, предельно его обособляя.

Идея преемственности власти в Песни об Улликумми дана, с нашей точки зрения, пародийно: каждый из восприемников терпит унижение от своего отца девять веков, затем, взбунтовавшись, сгоняет его с трона: Алалу гонят в Преисподнюю, Ану — на Небо. Сам Улликумми (каменное чудовище), «разрушитель Кумме», града богов, — это плод ярости Кумарби, который против своего желания зачал триаду юных богов (Шавушку и братьев-близнецов), сглотнув гениталии своего отца Ану. Кумарби позаботился о неуязвимости своего сына-мстителя, ударом по голове сделав его глухим и слепым, дабы он не поддался чарам Шавушки и не сломался как тростник (мотив безбрачия героя, лишенного милосердия!). Попытка армады богов осилить его кончилась тем, что он встряхнул небо, как скинутое платье, и все разбежались. Лишь униженное обращение Тешшупа к богу-умельцу Эйе помогло обезвредить злодея. Задобрив прежнее поколение богов, утратившее власть, Эйя с разысканным им резаком, с помощью которого некогда были отделены друг от друга Небо и Земля, отправился к монстру, несущему Небо и Землю, существовавшему еще до их разделения. Эйя отыскал под водой на правом боку монстра (а не «на плече», как дается в переводах; это подтверждает и кубок из Хасанлу) место, где Улликумми был укоренен и из-за этого неуязвим, и подпилил его основание. Затем Эйя устранился от последующих действий, сославшись на умопомрачение от картины гниения, распада прежних поколений божеств.

Рис. 2. Лучник на охоте. Оттиск печати из цитадели Нузы Рис. по [Starr, vol. 2, pl. 119F]

Боги снова собрались грандиозным воинством, на сей раз избыточным для одоления Улликумми. И нет сомнений (хотя эта часть текста утрачена), что он рухнул, как сноп, хотя и продолжал грозиться. Вся Песнь со всеми ее великолепнейшими звуковыми рядами, несомненно, шутейная, она была, как нам кажется, карнавальным представлением, судя по сценам, изображенным на кубке из Хасанлу. Кубок найден в IV слое, датируемом И.Н. Медведской VIII в. до н. э. — временем расцвета Урарту [21] . Куда бы мы ни относили время жизни мастера (в передаче некоторых фигур, близкой манере работы критских торевтов), это свидетельство необычайно долгой жизни Песни и доказательство преемственности культур. Значение игровых моментов, обеспечивших популярность Песни, безусловно. Без учета сути этого сочинения Г. Вильхельм очень точно определил устойчивость мифотворчества: «Произнесение мифа в рамках ритуала соединяет настоящее с его истоками и вызывает возвращение благотворных мифических событий; ритуал содержит момент магии, посредством которого совершившееся «в давние времена» участвует в происходящем ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС». Горячие точки сиюминутности обеспечивают долгую жизнь явлениям культуры и вне ритуализации. Это и есть момент формирования культурных аксиом, касающихся вопросов непреходящих, вечных.

Обстоятельно и чрезвычайно интересно описаны автором подробности культовых церемоний, изложенных в хеттских текстах, где прямая речь исполнителей обряда дана по-хурритски, на языке общения с богами старшего поколения. Указание на музыкальное сопровождение представляется автору непонятным. Между тем, это и есть несомненный прием усиления эмоционального воздействия, настрой присутствующих, совершенно необходимый многолюдному собранию; иными словами, доказательство использования текста для публичной программы. Не случайно умение играть и вести хор были обязательны для писца высокого ранга в Двуречье. То и другое избыточно в интимных культовых действах, какими обычно представляются приложения ритуальных текстов.

Рис. 3. Львы, когтящие зебу, и маски. Оттиск печати из храма Иштар-Шавушки Нузийской. Рис. по [Starr, vol. 2, pl. 119B]

Вынос статуй богов в священную рощу, долго сохранявшийся у хеттов и в Ассирии, возводится автором к хурритскому обряду. Это эпизод повсеместного центрального мифологического сюжета священного брака [22] . А.И. Зайцев справедливо замечает, что «тот, кто пытается рассматривать мифологию как универсальную идеологию дописьменных и раннегосударственных обществ, вынужден будет вслед за Леви-Строссом объявить брачные нормы истоком всей культуры и фундаментом общественного устройства» [23] . Тем не менее придется признать, что при идеологизации культуры тема священного брака эксплуатировалась очень широко.

Изучение архивов Аррапхи требует не только лингвистической подготовки, но и владения этнографическими материалами.

Рис. 4. Алтарная плакетка из храма Иштар-Шавушки из дома Техип-Тиллы. Рис. по [Starr, vol. 2, pl. 100В]

К. Грош — пока что единственный знаток этнографических систем среди ассириологов. Ей удалось дополнить предложенную мной четверть века тому назад [24] интерпретацию башенных комплексов — димту, как основы клановой организации, добавив положения о жизненно важных для культового центра связях с периферией через брачные контракты. Развивая эту тему, мы нашли нужным дополнить иллюстративный материал книги Г. Вильгельма. Кроме резидентной триады Тешшуп — Хепат — Тилла (бугай, маска богини коровы и маска юноши тельца) показана карнавальная тема героики, отрицающей брачные узы. Герой лучник — Акхит угаритской легенды, аналог месопотамского Таммуза и греческого Диониса Загрея. Кроме этого, показана сопутствующая триаде тема терзания жертвы: львы, когтящие зебру, орел над поверженной обезьяной, рыба, плывущая ко рту маски.

Личные печати-апотропеи оттискивались на документе, отмечая ритуальную связь контрагентов и гарантов. Так, передача поля Техип-Тилле через его усыновление прежним хозяином надела имеет на обороте таблички печати писца-составителя с изображением предстоящих штандарту-древу (стражу смерти) божественного воина с кривым мечом-резаком и его сестры, богини-заступницы. За спиной главных фигур в обрамлении плетенки вечности лежат жертвенная газель и три утки. Средняя подписная печать упоминает принца Акит-Тешшупа — сына основателя династии Аррапхи, Кипи-Тешшупа, с изображением молящейся за его спиной той же божественной пары — брата-воина и богини-заступницы с жертвенной газелью между ними. Третья печать одного из соседей-родичей прежнего хозяина поля имеет сцену предстояния сидящему божеству (благое, закатное светило), к которому богиня-заступница ведет жертвователя. В каждой печати присутствует посредница, богиня.

Рис. 5. Бронзовый кинжал с железной рукояткой из Нузы. Рис. по [Starr, vol. 2, pl. 125 КК-1]

Миниатюрные плакетки показывают две различные ипостаси богини: первая — это кроткая заступница, чадоподательница; вторая — богиня любви и распри (найдена в доме Техип-Тиллы, дочь которого была жрицей энту, супругой бога). Ритуальный бронзовый кинжал с железной рукояткой — символ Неригала, отца Иштар-Шавушки. Группа личных печатей, которая была отнесена Э. Порадой [25] к сирийской глиптике, датируемой 1600-1350 гг. до н. э. (времени господства Митанни), наглядно раскрывает слияние месопотамских, египетских и эгейских традиций, переработанных в собственном стиле, с изысканностью исполнения и тщательной прорисовкой деталей одежды. В сюжетах эту группу личных печатей отличает появление богини, поднимающей юбку или отбрасывающей полу одежды, и монстров с распущенными крыльями. Композиции и атрибуты каждой из пяти печатей не оставляют сомнений в причастности к теме священного брака, обряд которого описан в заклинательном тексте, изданном в серии руководств старух-колдуний [26] : покрывают землю плащом, затем, отбросив полу, прорезают землю кинжалом жениха, льют в разрез сначала масло, затем мед и вызывают духов отца и матери владельца кинжала, героя процедуры посвящения. На одной печати изображена Шавушка с поднятой юбкой с мечом в каждой руке; она стоит между двух правителей в коронах с уреями; перед ее лицом — звезда, позади затылка — полумесяц, над головой — крылатый диск, у ног широкий жертвенный сосуд (для масла и меда) и отрубленная голова антилопы; позади фигур плетенка вечности; над нею два грифона, под нею четыре потомка-воина. На другой печати в центре композиции — Шавушка стоит на тельце, поводок от морды которого держит ее брат, бог Бури, позади тельца молящаяся богиня-заступница; между фигурами звезда-розетка и диск в ладье полумесяца, повторенный над рогами тельца; позади сцены плетенка вечности, над нею две девочки, под ними лев — символ силы, выпрашиваемой только у Иштар-Шавушки. На подписной печати с именем Нурму Эла, сына Ир'иби, раба Адада, представлен бог Бури с тельцом в поводу, вместо богини — египетский знак жизни, анх, и Плеяды, подательницы жизни. Имеется печать, где Шавушка с откинутой полой бахромчатой одежды ведет за руку правителя, другой рукой подавая винный кувшин богу Бури; между богами молящаяся обезьянка, постоянный спутник возлияний богам, над нею широкий сосуд для меда; египетский знак жизни, анх, и отрубленная кисть руки, повторенные между богиней и правителем; сверху бычья голова; позади главной сцены плетенка вечности и над нею две сидящие фигурки льют жертвенное питье из своих маленьких кувшинов в большой на подставке; внизу шествие трех потомков. Представляет большой интерес сцена предстояния человека с посохом перед богиней, протягивающей ему винный кувшин, за нею богиня-заступница; позади человека в обрамлении плетенки вечности шествие троих потомков-воинов.

Органичное совмещение реальных генеалогий с героическими персонажами мифологии, за жертву дарующими силы, типично для всей древности. Любовь природных сил и властей (от домашних, берегущих имя семьи, до общественных, независимо от уровня развития институций) предполагается взаимной. Решение проблем насилием, нарушающим гармонию, выдвигает безбрачного героя, лишенного милосердия, как карнавальный Улликумми. Торжество насильственных режимов, типа Ассирийской империи, убивает прежде всего карнавальный сюжет, ставя во главе пантеона бога, лишенного супруги.

Заслуживает внимания характеристика грандиозного скального комплекса Язылыкая как очистительного — обнаруживается потребность милитаризованной державы в психологическом равновесии. Жрец очистительных обрядов и назывался «лекарем». Существенно, что чистота, достигаемая обрядом, нужна не только перед богами, но и перед людьми — оттенок, утраченный в средневековье.

Для всей Передней Азии амарнской эпохи автор отмечает открытость для синкретизма. Это роднит ее с эпохой эллинизма, сложившейся тысячу лет спустя. Разница в том, что направление импульса изменилось: если в амарнскую эпоху лидировал Восток с его дворцовой, резидентной, структурой, то в эллинистическую лидером стал Запад с преобладанием рыночных связей, изначально ориентированных на более открытые храмовые комплексы.