Чтение онлайн

— Испугался, едрена-матрена? Эх, слабак! Тут одно: да или нет, середки быть не может! По мне хоть атаман выйди навстречу — не побегу! — Через минуту его пестрая кепка мелькала в башкирском взводе. — Выше нос, Аллаяр! Три верста до привала, штыком мало-мало, и к жинке чуть свет!

Конный вырос как из-под земли. Врезался в гущу толпы, закричал сиплым голосом:

— Казаки на том берегу!.. До полка. На Михайловку нацелились, наперерез!

— Ну-ну, — молвил Евстигней и, спокойно докурив «козью ножку», скомандовал: — Стройся-а-а! А ты, Семен, к Калмыкову: так, мол, и так.

— Есть!

Ахметцы быстро похватали оружие, вытянулись длинной ломаной шеренгой. В толпе жен и матерей взмыл подавленный плач.

Кольша весело оглянулся на свой черный, под просевшей соломенной крышей, дом, на столбы, вкопанные покойным батей на месте будущих новых ворот, на баню в глубине огорода, подмигнул бабе Акулине. Она трепетно подалась к нему:

— Касатик мой, в баньке б помылся. С утра натоплена…

— Успею, бабуля. Завтра-послезавтра вернусь, тогда!

— Шагом арш! — донеслась команда Евстигнея. Отряд выступил на Михайловку, где с той стороны показывалась белая разведка.

Михайловка была пуста, напрасно ахметцы при подходе к ней рассыпали цепь. «Схватили пустоту с сумерками!» — бросил кто-то. Боевики, посвечивая огоньками самокруток, обступили Евстигнея.

— Ну, поедем на Зилим, на осенние квартиры? — спросил ротный. — Осядем ладком, пока тихо, отроем окопы. Чай, не один день там загорать.

— Повременим до нового приказа. Мы теперь крайние.

Кольша поскреб в затылке.

— А что, комиссар, может, пустишь домой: банька ждет!

Вспыхнул сперва робкий смех, потом загулял по толпе. Вот ведь, стоило выбраться из родных стен, подальше от слезного бабьего воя, и словно гора упала с плеч, и даже малолетки вдруг почувствовали себя солдатами. А солдат — отрезанный ломоть, ему и море по колено, когда он в строю.

Окончательно развеселил всех связной Макарка Грибов, «Макар Гаврилович», как его в шутку и всерьез именовали в местных отрядах. Он только-только прибыл с запиской от Калмыкова. Сидел на пеньке, грыз репу, рассказывал:

— При отходе было, час-другой назад… Командир сотни позвал, я бегом в штаб, а карабин повесил на городьбу. Ну, тары-бары, а тут маманька с отцом откуда ни возьмись, повисли на шее… Кое-как высвободился, на Орлика, и — за сотней. А выбрались на Высокое поле, хвать-похвать: нет карабина! Скачу обратно.. А народ поселковый кто в падь бежит, кто по огородам ховается. Кричат бабы: «Куда? Казачье в кольцо берет!» Покосился: и точно, обтекают по нагорной улице. Заприметили меня с Орликом, и ну из винтовок. Над башкой только звон… Пригнулся, но еду. Вот и городьба, и карабин все на том же месте. Сдернул я его, а «кошомники» совсем рукой подать, зубы видны. Я от них. Опомнился на Табынском лугу и, конечно, уховерт заробил от Васильича. Зато карабин при мне. Во как! — связной любовно погладил темную полированную ложу.

— Везет тебе, Макар Гаврилыч! — сказал Евстигней. — В Кременецком полку, на германской, помнится, тоже наряд за нарядом зарабатывал.

— Э-э-э, дядя. Тогдашнее не в счет. При царе Горохе было, — отбрехался Макар.

Вечером Кольша отправился в Ташбукан вместо наказанного за провинность Макарки. Разговор в калмыковском штабе, как всегда, был короткий.

— Вот тебе подводчик, — Михаил Васильевич подозвал молчаливого, заросшего светло-рыжей щетиной переселенца. — Отвезешь хлеб кавалерийскому взводу Козлова. Ребята с утра не емши… Трогайте, да поживей!

Переселенец пробормотал что-то неразборчивое и косолапо зашагал к двери. Он примостился на передке телеги плетенки, Кольша вскочил на сивую кобылу, полученную от Игната взамен белолобого жеребца, поехали. Мало-помалу темнело. Вокруг ни души, пехотные отряды еще днем оттянулись к селу Зилим и дальше.

Мужичонка чуть ли не молился на мерина. Почти не стегал, скормил кус хлеба, прихваченного из дому, сам и не притронулся.

— Справной конек! — молвил Демидов подводчику. Тот просиял и тут же опасливо посмотрел на боевика. К чему, дескать, его намек, не замыслил ли чего дурного?

— Не боись, — пробасил Кольша.

Но на подводчика знай наплывали страхи. Отвалило одно, и следом накатило другое.

— Белые-то где, не знаешь?

— Будь спокоен. Четыре сотни заслоном, не шутка. Это они без хлеба приумолкли, конники наши, а поедят — ого!

— Но ить, понимаешь…

— Да гони же, черт! — осадил его Демидов, и про себя едко подумал: как ты был, дядя, промеж двух путей, так и остался. Мотаешься посередке, с мерином вислоухим. Животина тебе дороже всемирной революции!

Покачиваясь в седле, он понемногу дремал: не спал, считай, ночи две. Снова обступали его Ахметка с Павловкой, над баней курился дымок, и что-то говорила баба Акулина. Рядом с ней стояла Наташенька. Откуда она взялась, ведь приписана к санитарному обозу?.. Потом мчались они бок о бок по раздольному лугу, ветер свистел в ушах… И — новая перемена. Он, один-одинешенек, летел сломя голову от усольского белого дома, за плечами карабин, и вслед резали выстрелы… Но почему он, почему не Макар Гаврилович? Ведь с ним было, с ясным солнышком, и не сегодня, а позавчера…

Кольша очнулся. Все та же темень, если не гуще, и подвода тихо плетется по проселку, лишь подводчик теперь не сидит, а идет, вертя головой по-гусачьи.

— Там… — просипел он и указал кнутом перед собой.

— Там, там! — успокоил его Кольша. — Ошибки нет!

— Но ить, понимаешь…

— Гони, кому велено!

Вот наконец и деревня — точки бледных огоньков за оврагом. Кольша свел брови. «Спят себе козловцы, посыпают. А где караул? Будет им от Калмыкова на орехи, и поделом!» Остановив подводу с хлебом, он спустился вниз; коротко прогудел под копытами деревянный мостик. При въезде Кольша помедлил: может, все-таки окликнут, черти полосатые? Нет как нет. Он спешился, постучал в окно крайнего дома.

Вскоре на крыльцо вышел старый татарин, всмотрелся.

— Бабай! — громко сказал Кольша. — Где красные, в какой избе?

— Красный? — татарин испуганно вздрогнул. — Белый тока-тока отъехали…

Демидов оторопело прислушался, — за деревней, удаляясь, цокали копыта многих коней… Оказалось, взвод выбит полчаса назад, почти перед Кольшиным носом. О том, видно, и толковал подводчик, тыча кнутом на дорогу. Выстрелы-то были и впрямь, вовсе не пригрезились…

Куда отступил кавалерийский взвод, старик не знал.

— Помирать будем… Валла-билла!

Кольша задумался. Белые, что невидимками прорысили по большаку, вероятно, отправились к себе, не решаясь ночевать в Ташбукане. Но как быть ему? Ждать рассвета? А ну, притопают новые, заберут как миленького, вместе с грудой караваев. Будет смехота!

Он быстро вернулся за овраг. Пусто — ни переселенца с мерином, ни хлеба. Вполголоса позвал, раз даже крикнул приглушенно, только эхо ответило из-за бугра. Этак и казару приманить недолго! Кольша чертыхнулся, шагом поехал в сторону Зилима. На душе было пакостно… Проморгал хлеб! Спросят — что сказать? Виноват вкруговую, товарищи, судите, стреляйте… А трухомет-переселюга попадется — запорю, ей-ей!