Чтение онлайн

На взгорье он придержал коня. Сбоку темнеет стог сена, поди, новой кладки. Лечь, поспать по-людски, не в седле? Но Ташбукан совсем-совсем близко, даром что отдалился на полверсты: огоньки заманчиво мигают, поет петух, доносится лай собак. За деревней гулко раскатился выстрел, еще и еще. Кто стреляет, какой неугомон?

Потом опалило — надо Калмыкова предупредить! Ничего не знает, ни о чем не догадывается, думает, что конный заслон на месте… Скорей в штаб!

И он впервые изо всей силы огрел кобылку плетью.

С разлапистого дуба вдруг:

— Стой! — от неожиданности отнялись руки-ноги. — Пароль?

— Сабля… — с трудом выговорил Кольша. Малость отлегло: наконец-то свои!

Слева и справа, по линии деревень, занятых красной конницей, густела пальба, разворачивался ночной бой.

Ахметцы лежали вдоль берега узенькой, но с норовом, речки Зилим, в наспех отрытых окопах. Редко стреляли по перебегающим вдали казакам, патроны были на исходе, порой косились в сторону, где еще днем стояло большое, в пятьсот изб, село. Среди обгорелых печных труб одиноко торчала голубая маковка церкви, да на окраине горбился старый, чудом уцелевший амбар. Багрово-черное зарево дыбилось над пепелищем, в ближнем лесу ревела скотина, человеческие фигуры выступали из плотной, едкой мути, снова бесследно пропадали в ней. Дым клубился ввысь, полз к реке, люди чихали и кашляли, бранясь на чем свет стоит…

А утро занималось тихое, ласковое, в чистой росе. Игнату оно как-то особенно запало в душу. Пробужденье началось для него легким шелестом чьих-то шагов по траве, потом долетел знакомый голос. Он открыл глаза — Натка склонилась над ним, одетая в чекмень, с красной повязкой на рукаве.

— Наташа… — сказал Игнат, улыбаясь. — Чего на ногах такую рань?

— В санобоз четверых раненых привезли, двое — тяжело…

— Кто такие?

— Все нашей сотни… Беляк напал врасплох.

— Ч-черт! — Игнат вынырнул из-под шинели, туго затянул ремень. — Всего неделю без боев, и размагнитились.

Рядом, с вороха сена, поднял вскосмаченную голову Кольша.

— Здорово, товарищ Боева. С чем пожаловала?

— Поесть принесла, тебе и комиссару.

— Спасибо, — тихо ответил Кольша. Он пожевал хлеб, вспомнив о ночной поездке, поперхнулся. — Знаешь, не идет что-то. После…

— Да ты с луком и солью, чудак-человек. И воды испей.

— Без луку горько…

Она тесно придвинулась к парню.

— Васильичу докладывал?

— Молчком выслушал, отослал прочь… — пробормотал Кольша и скинул с плеча ее руку. — Только без жалостей, ладно? Откусил — проглочу.

Натка обиженно заморгала.

— Чего швыряешься-то направо-налево? К тебе по дружбе, а ты… Как с тем дутовцем, на берегу Белой!

— Не серчай. Сама понимаешь… — Кольша хмуро посмотрел на нее. — Слышь-ка, сними сапог, залатаю. Есть просит.

В полдень богоявленцы, сойдясь на площади села, стали сводить группы деревень в роты и взводы. Первый батальон, поселковый, был сколочен еще до ухода с партизанской армией, и комбат Беляков мог особенно не волноваться, не срывать голос. Потом обозначился второй, отданный под начало Евстигнея.

Калмыков утер со лба пот.

— Слава аллаху, полдела позади. Теперь осталась хозяйственная часть. Ну, с ней мы…

Тут-то, как бы в ответ на его слова, и ударили орудия и бомбометы белых, ударили не просто, а зажигательными снарядами. Вспыхнуло огненным столбом одно строенье, поодаль — другое, третье занялось от них, и пламя забушевало по всему селу. Жители толпами кинулись в перелески, следом сыпанули обозы беженцев. Роты Евстигнея спешно залегли у берега, кое-как окопались. И вовремя. Белые начали атаку. Роты, отбив натиск, встали в полный рост и, перейдя речку, вынеслись чуть ли не к артиллерийским позициям. Но с фланга заходили дутовцы, пришлось отступить, — к счастью, без особых потерь. Снова лежали над стремнистым потоком, поеживаясь от каленого жара, наплывающего от села, дыша гарью… Солнце описало полукруг, свечерело, и еще выше поднялось багровое зарево.

Подошел Калмыков, сопровождаемый Макаркой, переговорил с Евстигнеем, внимательно осмотрел тот берег.

— Ну что, Нестеров, воюем? — спросил он.

— Маловато нас, две роты на версту, — ответил Игнат, весь перемазанный в саже.

— А ты выдели резерв да укрой его где надо.

— А где?

— Покумекаем, на то и голова. В лоб, на пепелище не попрут. Заметано. Правее — устье реки, чащоба, не очень-то развернешься. Слева — рукой подать к средине кольца, к обозам. Вот и смекай, куда будет новый напуск.

— Накоротке удобней.

— Сунулись, обломали клыки. Чуть батареи не лишились, — Калмыков задумался. — По-моему, все-таки пойдут в обход, чащобой. Как селенье-то именуется, Макарка?

— На запад? Ирныкши.

Калмыкову не сиделось на месте. Снова подозвав Евстигнея, он повторил свой приказ — беречь патроны! — отправился в соседний окоп, к пулеметчикам.

Макарка Грибов, немного приотстав, успокаивал расстроенного Кольшу.

— Мне за карабин, думаешь, не попало? Но ведь живу. Сегодня комполка отругал, завтра похвалит. Время такое: от зари до зари начеку. Где-то и сорвется.

— Отойди! — отмахивался от него Кольша.

— Кто виноват, если по чести? Взводные и сотенный. Понадеялись на тишину, дали зевка. Что ж ты мог поделать? Хорошо, хлеб достался мужикам. А ну дутовцам?

— Отойди, говорю. С тебя, как с гуся вода…

— Эх, телок! Я, брат, цельный год на германской отсмолил, попробовал и горького, и соленого… Будь ровнее! — Макарка прыснул. — Чудак, ей-богу, чудак. В конце концов, сказал бы: напали, отрезали, а ты с маху все как было. Совестливый ты больно, себе во вред!

Кольша скрежетнул зубами.

— Твое место, знаешь, где?

— Ну-ка, интересно!

— В лавке бакалейной, при старом режиме.

Грибов побурел от обиды, сжал кулаки.

— Я тебе тех слов никогда не прощу. Никогда, запомни!

К ночи атаки белых прекратились. Прокопченные, забросанные землей, голодные, бойцы прилегли в окопах, кто-то с обидой выговаривал батарейному разведчику:

— Вас прикрывай, а вы хоть бы шрапнелькой отблагодарили!

— Приказ главкома известен? То-то, милая пехота!

— А вы и рады!

Батареец огрызался весело-зло, потом притомился:

— Евстигней, приструни своих остряков, терпежу нету!

— Ага, в кусты, малай! — гортанно засмеялся Гареев.

— Тихо! — в голосе батарейного разведчика прозвучала тревога.

— В чем дело? — спросил Игнат, подползая к нему.

— В лесок вглядись, на взлобке. Просеку видишь? Прямо на ней — костер, около — люди. Может, штаб?

— Дайте мне, по старой охотничьей памяти! — отделенный поудобнее встал за бруствером, прицелился. Костер на просеке погас, будто его и не было, зато выстрел всколготил весь южный берег, вызвал бешеный ответный огонь.