Как считают искусствоведы, романское искусство «естественно примыкает к позднеантичному христианскому искусству». Каким образом XII век «примыкает» к V веку, они не объясняют. А мы им поможем: посмотрите на стандартную «греческую» синусоиду, и вы увидите, что и в самом деле эти века лежат на одной линии № 4.
Но литература неожиданно дает нам другую картину: наряду с работами неумелыми мы находим весьма изощренную поэзию и прозу, склонную к античной тематике, причем и латинскую, и греческую, чего нельзя объяснить даже опережающим развитием словесных искусств по сравнению с изобразительными. Можно для начала предположить, что работы неумелые действительно принадлежат XII веку, но будет ли правильным вывод, что сильные, изощренные произведения «привнесены» сюда по ошибке или умыслу?
Германн Расслабленный. «СЕКВЕНЦИЯ О СВЯТЕЙШЕЙ ТРОИЦЕ»:
Троичной Единости,единосущной БожественностиХвала многовидная —Владыке,что в безначальномсамотождестве покоится,как Вечность,Иатриилу дивному;и Слову,собезначальнойОтчей Мудрости зиждительной,от векапросиявшей Истине;и Тебе, сих обоихБлаговоление,Параклите сладостный,о, Блаженство святоеи Святость всесветлая!Истинная и благаяВечность,вечная же и благаяИстина.Истинная и вечнаяБлагость!Отче, Эл, Элион,Элоэ, Элион,Иа, Садаи,Свет, Самаин,Ты еси Эйэ, БогСаваоф, неизреченныйАдонаи;от Тебя сотворенныхпомилуй.
Петр Дамиани. «НА ВЕЧЕРНЕ»:
Царствия небес благородный консул,Мы к тебе взываем с мольбой, да явишьКурию Олимпа для нас отверстой,Апполинарий!Слуг твоих да примет Ключарь небесный,Что утешен много питомца славойИ ликует, вняв, как тебя величитМерное пенье.Ибо ты Равенне, в ночи косневшей,Вверженной во мрак и обман кумиров,Утренней Звездой возблистал с ВостокаПламеннозрачно.Иренея отпрыск, незрячий прежде,Зрит, дивясь, тебя, как светило мира;Ты ж уму отца, как и взору сына,Свет открываешь.Не поможет Фекле врачей искусство,Не помогут сонмы богов безбожных;Но тобой она спасена и к небуОчи подъемлет.Радостно глаголют уста классийца,Что разверсты мощью твоей молитвы,И, слова слагать научившись, славятОтчее Слово.Деву, что двоякой подпала смерти,Воздвигаешь ты от греха и тлена;Се, дыханьем — плоть, благочестьем — сердцеЖивотворится.Славу и хвалу мы Отцу приносим,Что Своих святых возвеличил дивно,С Ним же Сыну честь и Святому ДухуБуди вовеки.
Такие простенькие, наивные стихи как раз свойственны эпохе. Но тут же, в сборниках европейских и византийских произведений XII века, опубликованы масштабные литературные полотна, воспевающие античных героев! Они выполнены в классическом стиле, иногда содержащие прямые обращения к древним авторам. Даже одна лишь разностильность этих работ может вызвать у непредвзятого читателя недоумение, нас же, предлагающих свою хронологию и объясняющих механизм построения традиционной истории, особенно волнует несовпадение стиля с нашей синусоидой.
Для «греческих» работ возможный выход мы показали в предыдущей главе: они должны быть датированы по «византийской» волне синусоиды. Теперь мы покажем, что не только греческие, но и многие латинские произведения XII века нужно отнести к XIV–XV векам; так всё приходит в норму: ведь в этих веках мы в изобилии встречаем и сходные литературные приемы, и склонность к антике! Приходится признать, что многих латинских авторов, в том числе и национальных авторов Европы (англичан, французов) следует датировать по «византийской» волне.
Вальтер Шатильонский (XII век). «АЛЕКСАНДРЕИДА»:
В детские годы, когда еще были пухом покрытыМальчика щеки, когда на лице не курчавился волос,С Марсом поспорить он не был готов, но всем своим сердцемРвался к оружью: слыхал он не раз, что должны быть подвластныЗемли Пеласгов отцу, но их, подчинив себе, ДарийДержит под игом; и мальчик, разгневан, вскричал, негодуя:«О, как медлительно время течет! Когда же удастсяМне, в смертельном бою, взмахнув мечом засверкавшим,Сбросить персов ярмо? Когда мне удастся, тирануМедленный бег колесницы пресечь нападением быстрым,Войско повергнуть в смятенье? Когда же львенок подниметЗнамя свое? И когда же, увенчанный шлемом, он сможетС мощным сразиться врагом? И разве в своей колыбелиНе был младенцем Алкид, когда двух змей кровожадныхОн, задушив, умертвил? А разве бы я не решилсяПодвиг такой же свершить, когда б до сих пор не внушалоМне ребяческий страх Аристотеля славное имя?В возраст двенадцатилетний — пусть тело еще не окрепло —Доблесть души велика; возмещают цветущая юность,Пылкий задор недостаток годов! И доколь меня будутСыном считать Нектанеба? Нет, выродком я не останусь!»Так он сам с собой говорил в негодующем сердце…
Можно ли здесь говорить о «варварском простодушии», столь свойственном XII веку, — если судить о нем по произведениям изобразительного искусства этого же времени? Ни в коем случае. Мы привыкли прилагать слово «гуманизм» к XV–XVI векам, но оказывается, что в XI–XII веках жили и творили сплошь гуманисты. Они пишут на античные сюжеты, и одновременно проявляют светское вольномыслие, свойственное её возрождению, хотя в то время, которому их приписывают, следовало бы ожидать церковного догматизма. Смешивается всё, и это смешение не дает увидеть цельной картины.
Далее приведем произведение того же автора, относимое к жанру «поэзия вагантов». Об этого сорта работах литературоведы говорят: «…удивленная Европа увидела, что мрачное средневековье умело не только молиться, но и веселиться, и не только на народных языках, но и на ученой латыни». Это — произведение реального XIV века.
Вальтер Шатильонский. «ОБЛИЧЕНИЕ РИМА»:
Обличить намерен я лжи природу волчью:Часто, медом потчуя, нас питают желчью,Часто сердце медное златом прикрывают,Род ослиный львиную шкуру надевает.С голубиной внешностью дух в разладе волчий:Губы в меде плавают, ум же полон желчи.Не всегда-то сладостно то, что с медом схоже:Часто подлость кроется под атласной кожей.Замыслы порочные скрыты речью нежной,Сердца грязь прикрашена мазью белоснежной.Поражая голову, боль разит все тело;Корень высох — высохнуть и ветвям приспело.Возглавлять вселенную призван Рим, но скверныПолон он, и скверною все полно безмерной —Ибо заразительно веянье порока,И от почвы гнилостной быть не может прока.Рим и всех и каждого грабит безобразно;Пресвятая курия — это рынок грязный!Там права сенаторов продают открыто,Там всего добьешься ты при мошне набитой.Кто у них в судилище защищает дело,Тот одну лишь истину пусть запомнит смело:Хочешь дело выиграть — выложи монету:Нету справедливости, коли денег нету.Есть у римлян правило, всем оно известно:Бедного просителя просьба неуместна.Лишь истцу дающему в свой черед дается —Как тобой посеяно, так же и пожнется.Лишь подарком вскроется путь твоим прошеньям.Если хочешь действовать — действуй подношеньем.В этом — наступление, в этом — оборона:Деньги ведь речистее даже Цицерона.Деньги в этой курии всякому по нравуВесом и чеканкою и сверканьем сплава.В Риме перед золотом клонятся поклоныИ уж, разумеется, все молчат законы.Ежели кто взяткою спорит против права —Что Юстиниановы все ему уставы?Здесь о судьях праведных нету и помина —Деньги в их суме — зерно, а закон — мякина.Алчность желчная царит в Риме, как ив мире:Не о мире мыслит клир, а о жирном пире;Не алтарь в чести, а ларь там, где ждут подарка,И серебряную чтят марку вместо Марка.К папе ты направился? Ну, так знай заране:Ты ни с чем воротишься, если пусты длани.Кто пред ним с даянием появился малым,—Взором удостоен он будет очень вялым.Не случайно папу ведь именуют папой:Папствуя, он хапствует цапствующей лапой.Он со всяким хочет быть в пае, в пае, в пае —Помни это каждый раз, к папе приступая.Писарь и привратники в этом с папой схожи,Свора кардинальская не честнее тоже.Если, всех обславивши, одного забудешь,—Всеми разом брошенный, горько гибнуть будешь.Дашь тому, дашь этому, деньги в руку вложишь,Дашь, как можешь, а потом дашь и как не можешь.Нас от многоденежья славно в Риме лечат:Здесь не кровь, а золото рудометы мечут.К кошельку набитому всем припасть охота:Раз возьмут и два возьмут, а потом без счета.Что считать на мелочи? Не моргнувши глазом,На кошель навалятся и придушат разом.Словно печень Тития, деньги нарастают:Расточатся, явятся и опять растают.Этим-то и кормится курия бесстыдно:Сколько ни берет с тебя, всё конца не видно.В Риме всё навыворот к папской их потребе:Здесь Юпитер под землей, а Плутон — на небе.В Риме муж достойнейший выглядит не лучше,Нежели жемчужина средь навозной кучи.Здесь для богача богач всюду все устроитПо поруке круговой: рука руку моет.Здесь для всех один закон, бережно хранимый:«Ты мне дашь — тебе я дам» — вот основа Рима!
А вот следующее произведение, возможно, надо отнести не к XIV, а к XV веку. Иначе совсем непонятно, о каком разрушении Рима идет речь? Ни в XII, ни в XIV веках (по общепринятой хронологии) Рим, будь то Рим итальянский, или византийский (Константинополь) разрушен не был. А в XV веке пострадали оба.
Хильдеберт Лаварденский (XII век). «ПЕРВАЯ ЭЛЕГИЯ О РИМЕ»:
Нет тебе равного, Рим; хотя ты почти и разрушен —Но о величье былом ты и в разрухе гласишь.Долгие годы твою низринули спесь, и твердыниЦезаря, храмы богов ныне в болоте лежат.Рухнула мощь, эта мощь, приводившая некогда в трепетГрозный Аракс, что теперь горько о ней же скорбит.Рим мечами царей, неусыпной заботой сената,Волею вышних богов мира владыкою был;Рим, над коим мечтал быть Цезарь единым владыкой,Властолюбиво поправ дружбу и узы родства;Рим, усилясь втройне, вражду, преступления, дружбуЗавоевал и пресек и, одаряя, обрел;Рим, создаваясь, храним был твердо заботами знати,Силой соседей своих, морем и местом своим.Дерево, и мастера, и деньги с севера, с югаШли, и служило стеной самое место ему.Щедрыми были к нему и вожди, и счастливые судьбы,Каждый художник, весь мир Риму дары свои нес.Град сокрушился, но в честь ему и великую славуТолько одно я хочу вымолвить: это был Рим!Но ни годов череда, ни меч, ни пламя пожараНе были в силах дотла славу его сокрушить.Рим стараньем людей воздвигнут был столь величаво,Что и старанье богов не сокрушило его.Мрамор опять собери, и богатства милостью вышнейНового пусть мастера будут стараться достичь.Но не удастся создать никогда им подобной твердыни,Даже развалин ее не восстановят они.Столько осталось еще и рухнуло столько такого,Что не сравнимо ни с чем и не воскреснет опять.Здесь даже боги богов изваяниям сами дивятсяИ походить на свои изображенья хотят.Не в состоянье была дать богам такой облик природа,В коем их дал человек на удивление всем.Лики живые у них и, взирая на них, почитаютДело художника здесь больше, чем их божество.Город счастливый, когда б у него были власти другиеИ не стыдились познать истину веры они!
В книге «Памятники средневековой латинской литературы X–XII веков» сказано: «Хильдеберт Лаварденский был тем из писателей XI и XII вв., в котором дух начинающегося средневекового гуманизма нашел наиболее чистое и ясное выражение… Из трех поэтов „овидианского предвозрождения“ на Луаре Бальдерик Бургейльский, пожалуй, самый овидианский. У него нет глубины и ясности Хильдеберта, у него нет учености и достоинства Марбода, он легкомыслен, словообилен и хлопотлив, но в нем привлекательно само непосредственное простодушие, с которым он упивается новым миром, раскрывшимся перед его поколением».
Спрашивается: какой же новый мир раскрылся перед этим поколением, если художники ничего нового не видят, скульпторы и архитекторы работают в прежней романской манере, поэты обращаются к Овидию, жившему за сотни лет до них, и до «обновления» («возрождения») еще двести—триста лет?
Бальдерик Бургейльский. «ФЛОР — ОВИДИЮ»:
Шлю, Назон, я тебе привет мой, слезами омытый;Коль он к тебе не дойдет — и твоего я лишусь.Ты, изгнанник, живешь, привета лишенный, близ Понта;Так же, привета лишен, в Риме скорблю я, один.Кто, от отчизны вдали, постоянно к отчизне не рвется?Кто в родную страну жадно возврата не ждет?Разве что жалкий бедняк, не имея ни дома, ни крова,Может в себе не хранить память о крае родном.Ты ж, гражданин и потомок семей благороднейших Рима,Роду Цезарей был равен по крови своей.Изгнан ты в дальний парфянский предел и к тем, кто в изгнаньеКару несет за вину, ты без вины сопричтен.Цезарь во гневе тебя, не по праву, подверг наказанью;Слезы же лить о тебе — мне это право дано.Ныне из Рима ты изгнан, отправлен на Истр ледовитый —Ровно полгода царит там ледяная зима.Рим наш — вселенной глава, к нему весь мир притекает,Образ его для тебя — дом твой прелестный, родной.Наши театры знакомы тебе, каждый портик известен,И в переулке любом знаешь ты выход и вход.Где толпится народ, где девушки в страсти клянутся, —Знал ты все эти места, был там известен и ты.